Jupiter’s travels

Они часто оказывались на краю финансового краха, но «Он» всегда приходил на помощь. Когда чернокожие бойцы за свободу Родезии из тренировочного лагеря, расположившегося дальше по дороге, пошли на кровавые бесчинства, ферма стала убежищем для перепуганных местных африканцев, и повстанцы их не тронули.

Неэффективность, дефицит и противоречивая политика новорожденной страны делали сельское хозяйство занятием, удручающим и едва ли прибыльным, но для моих новых знакомых всё это было частью «Его» замысла, и они находили в этом смирение.

Вообще, чтобы выжить в чёрной Африке (Найроби не в счет), необходимо было привыкнуть к самому простому существованию. Большая часть обычной западной роскоши и уверенности в происходящем отправлялась в топку. Те, что были способны избавиться от своих изощренных привычек, настолько щедро вознаграждались стихийными радостями Африки (я часто это слышал), что сложно было не узреть перст божий за работой.

Для кого-то Африка стала доказательством действительного существования бога. Хотя мой собственный бог оставался таким же иллюзорным, каким и был всегда. Мой опыт свидетельствовал, что теория может быть поддержана только на практике. Здесь терзаться – ошибка. А Африка пусть живёт по своей воле, и результат, похоже, последует незамедлительно.

Я раньше волновался о том, как попасть из Замбии в Родезию, считав, что они смертельные враги. Не стоило. Что я сделал: добрался до Ливингстона на реке Замбези и провел там чудесный день, блуждая по водопаду Виктория и старому локомотивному кладбищу. Затем наблюдал за бегемотами под пенье птиц и «Тень твоей улыбки» из кассетного магнитофона в красном пикапе Тойота рыбака, который уже поймал нескольких сомов и леща, и вытаскивал из воды что-то ещё.

«Эту рыбу мы называем квакша», – и чтобы доказать это, он стащил её с крючка и пощелкал шипами, она заквакала.

На следующее утро я подъехал к охраннику на мосту Ливингстона на тот случай, если ему вдруг заблагорассудится пропустить меня, но он осторожно показал обратное дулом своей винтовки, поэтому я поехал примерно пятьдесят миль вверх, вдоль реки и сел на паром до Казангулы в Ботсване. Там они впарили мне обязательный страховой полис, чтобы я почувствовал себя в полной безопасности от происшествий на этих шести милях до родезийской границы. Вот, собственно, и всё.

Я думал иногда о тех двух пограничниках, которые смотрели друг на друга с противоположных концов моста Ливингстона, и задавался вопросом, знали ли они христианские имена друг друга. Они, несомненно, оба были христианами.

Странности начались прямо у родезийской границы. Во-первых, новый блестящий оцинкованный проволочный забор: всё правильно установлено и закреплено, без оторванных или ржавых частей. С другой стороны забора не было сорняков. Никаких лишних или неуместных растений не было вообще. Цемент был гладкий, гравий подметен и без торчащей из него травы. Всё вокруг имело четкие очертания, было аккуратно поделено на квадраты, в лучшем виде и в абсолютно невыносимом порядке.

Я смотрел на эту идеальную модель, на этот пример того, «как должно быть сделано», будто какой-то сопливый мальчишка на улице, прижавшись носом к окну дома сквайра. Может быть, я впервые понял, что значит быть чёрным.