Jupiter’s travels

– Из Англии? Правда? Так далеко! Баас приплыл на корабле?

– Нет, – отвечал я небрежно, зная наизусть фразы и слегка смакуя их. – На нём. По земле.

Еще один вздох, сопровождаемый одним или даже двумя возгласами удивления. Лица демонстрировали недоверчивость и преклонение.

– На этом? Нет! Э-э! Я не могу! Вы приехали на этом? О-о!

Удивление и восхищение вызывали приятное чувство близости, хотя и иллюзорное. Этому не было продолжения. Преклонение – их комфортная зона, покуда я играл свою героическую роль. Но это была не та роль, в которой я чувствовал себя комфортно. По мере того, как я проезжал свой первый континент, то узнавал, что совершать подобные вещи на удивление легко, но гораздо страшнее анализировать их. Меня стесняла дутая восторженность.

Этот чёрный парень в своем комбинезоне подпирал меня на пьедестале и кормил «белой» диетой из лести и потворства, пока я сочился доброжелательностью, словно тля, которую пасли муравьи. Африканская жизнь полна этих симбиотических отношений, и это могло быть одной из причин, почему апартеид вообще был возможен в Южной Африке. Как у практической системы, у него были свои преимущества, и не только с виду, но и лежащее в основе предположение о том, что он создает пригодный механизм для существования двух разных рас. Конформизм – это такая пародия на идеал человеческих отношений, к которому я смущенно примазался, оказавшись в столь лживой ситуации.

Из укрытия автозаправочной станции, я смотрел на грязные улицы Хоуптауна и серые тучи над головой, которым казалось не было конца. Влажное одеяло покрыло весь Кару и никакие усилия воображения не могли приподнять даже его уголок. Так что я выдвинулся по грязи и лужам, смирившись с проникновением влаги через отверстия и «водонепроницаемые» швы дождевика; протеканием её через кожу куртки и джинсовую ткань, сквозь потёртые подошвы моих ботинок; насыщением ею карманов моих брюк и их забытого содержимого; превращением в месиво спичечных головок, мелких банкнот и поспешно нацарапанных заметок.

Тем не менее, всего в нескольких минутах от города серый цвет неба менялся со свинца на ртуть. Последняя молния и толпа капель ушли в радугу, оставляя впереди спокойный голубой простор. Целая космическая драма была разыграна, чтобы сначала утопить меня в смятении и тут же поощрить надежной. Теперь только свет и тепло ждали впереди. Мне оставалось благочестиво открутить газ, чтобы встретиться с ними. В то время, как где-то один и тот же хор бубнил одну и ту же песню про свет и тьму; надежды и отчаяния и новые надежды на мир, где каждый мог бы стать героем; где была абсолютная гарантия перерождения, правда, которая будет нарушена, но только единожды.

Для меня был только горизонт и немного времени собрать всю смелость в трусливом сердце, чтобы принести запас радости в следующее облако скорби, научиться любить даже печаль, что разделяет удовольствия, словно голод между приемами пищи. Боль и удовольствие, на самом деле, одно и то же, поскольку они не могут существовать друг без друга.

Я стянул свой дождевик и упаковал его, чувствуя огромное, душераздирающее удовольствие, будучи выпущенным на эту прекрасную землю. Ветер продувал мою одежду, осушая остатки мглы и сырости, я громко пел Шенандоа и Рио-Гранде.