Jupiter’s travels

Широченные автострады вели меня через Стелленбош и Бельвиль к океану, в пригород Кейптауна, легко и без ошибок управляя мной. Словно по рельсам я добрался до старого города, и оказался на площади у океана. Моя радость была близка к истерике, когда я припарковал мотоцикл и медленно пошёл по дорожке присесть за стол в кафе. Я только что проехал на мотоцикле 12 245 миль из Лондона, и абсолютно никто здесь, из смотрящих на меня, не знал этого. Мысль об этом промелькнула как внезапная и довольно необычная вспышка, того, чего у меня никогда не было прежде, и что я никогда не смогу воспроизвести снова. Я увидел всю Африку как на ладони, словно освещенную молнией. Вот и всё. Я приехал. Я успокоился.

Среди ярких цветов и переливающихся синих и зелёных птиц я перебрался через высокие горы из Свазиленда в Мозамбик 28 апреля. «Зои Джи» должна была отплыть 3 мая.

В Лоренс Маркесе жил один друг моего друга, но я приехал слишком поздно, чтобы беспокоить его. В сумерках я искал отель, или кого-то, кто предложил бы первый попавшийся ночлег. Я наслаждался моим первым опытом в португальском колониальном городе, и заблудился.

Четверо пацанов болтались по тротуару возле бара, и я спросил отель Carlton. Ответившему было около шестнадцати, и он был, естественно, лидером группы. Он носил очень короткий, плотный красный свитер и расклешенные брюки цвета клубничного мороженого, стекающего по внутренней части мусорного ящика.

«Здорово, мужик, – сказал он с неопределенной смесью странных акцентов. – Как дела?

Я внатуре рад видеть тебя здесь. Внатуре мужик. Мы все тут друзья. Нам пофигу на цвет здесь. Я пацан, внатуре. Тут, в кабаке, можно снять клевую леди. Их внатуре дофига. Деловые мозамбички… Внатуре-е-е».

Его лицо было гладким и коричневым, покрытым шерстяным чёрным флисом, а дыхание пахло виски. Он не переставал говорить. Трое его товарищей молча внимали ему, надеясь научиться делать так же. Один из них был белым португальцем с чувственным лицом, а остальные полукровками. Я снова упомянул название отеля.

«А-а, ты хочешь комнату поспать. Конечно. Я могу показать тебе отличное место. Все южноафриканцы едут туда. То, о чём ты говоришь, это дерьмо, чувак. Это всё португальское дерьмо, крики и шум. Я покажу тебе. Я могу отвести тебя. Может, пятьдесят эскудо, я не помню. Это было три месяца назад. Мы тут траву тоже курим. Если ты понимаешь, о чём я».

Мы отправились по темным и пустынным улицам. Пока мы шли, они обоссали все углы по дороге. Через два квартала мы свернули в дверной проем и поднялись по коричнево-зелёной лестнице на второй этаж. Два африканера сидели за столом лицом к лестнице, спиной к стене. У ближайшего были большие отверстия в мочках ушей, но они были пусты, и он был одет для работы. Его кожа была твердой и сухой, с такими же порами, как у старого грецкого ореха. Он не говорил по-английски, хотя ясно всё понимал.

Его цена была 120 эскудо за ночь. Для португальцев это было всего пятьдесят, а для южноафриканцев и прочих иностранцев – 120. По его словам, это была фиксированная цена, одинаковая везде, и её нельзя было изменить ни при каких обстоятельствах. За эту цену я бы получил одну из четырех армейских кроватей в клетушке площадью девять футов. Каждая стоила 120 эскудо, что означало, что он хотел 12 фунтов или 28 долларов за ночь, да ещё получал бесплатную еду для своих насекомых. Вся эта чушь заставляла меня улыбаться, пока я спускался вниз по лестнице. Мой друг школьник, который любил виски, курил траву и трахал «бизнесвумен», стоял словно пришибленный. Однако, устроил отступное шоу. Он утверждал, что ко всем народам следует относиться одинаково и что экономическая дискриминация между расами является серьёзной несправедливостью. В результате он сказал африканерам, что не смог убедить меня принять их цену.