Jupiter’s travels

День моего отплытия постоянно откладывался, так как «Зои Джи» ждала разгрузки. Я проводил время с журналистами, которые прилетели из Лондона, но чувствовал себя на удивление отдаленным от них и, я знаю, для них я тоже был чудаком. В другой раз я зашёл в снэк-бар Раджи – великолепное индийское заведение, где меня приняли почти как сына. Я играл в бесконечные шахматы и поглощал самбусы, большинство из которых были бесплатными. Сам Раджа не чувствовал никакой эйфории белого населения. Он предвидел большие неприятности, но не мог точно решить, стоит ли сокращать издержки или уходить. Именно индийцы в Мозамбике, как и в других частях Африки, видели политическую реальность, которую признавали немногие. Их понимание было бесплодным, поскольку они никоим образом не участвовали ни в одном из процессов, а стояли в стороне. Самопровозглашенные изгои утешались своей прибылью.

Еще один индиец, Амаде, с которым я немного познакомился, был транспортным агентом, отвечавшим за декларации в офисе транспортной компании. Он отвез меня к  «Зои Джи» за день до отправления. Мы прошли мимо вокзала с его выпуклым куполом в стиле барокко, раздувшегося до неприличия, словно перезрелый фрукт. Всё это выглядело как кусок чистого Лиссабона, упавший с небес на берега Африки. Перед всем этим стояла героическая каменная фигура матери, несущей бремя – Португалии с её печальным выражением лица. Когда-то она приветствовала вновь прибывших, подумал я, а сейчас она стояла и мечтала прыгнуть на уходящий корабль и отчалить отсюда.

За вокзалом были ворота дока, а затем бесконечные ангары, стоянка подвижного состава и горы всего под открытым небом, включая мусор и мух. «Зои Джи», когда я впервые увидел её, жестоко покалечила мой моральный дух. Очевидно, корабль мог держаться на плаву, потому что был пришвартован к причалу и покачивался, когда на него навалили тысячу тонн меди, однако казалось маловероятным, что он долго протянет, пока не даст течь сквозь ржавчину. Я нигде не смог различить ни цвета краски, ни проблеска латуни.

Под огнями ночной погрузки в палубе среди мусора зияла огромная пропасть. В глубине чёрные грузчики в шортах цвета хаки возились среди металлических слитков размером с кровать. Там в трюме было интересно, но в кают-компании сидели только неряшливые моряки в безысходных позах. Я бросил свои сумки и удалился.

На следующий день мы с Амаде вернулись на корабль до темноты, и всё выглядело не так плохо. Мне показали каюту – «каюту владельца», которая оказалась намного лучше, чем я ожидал. У меня была небольшая гостиная и даже ванная комната, ветхая, но очень приемлемая. В лучшие времена этот корабль, когда-то датский, вполне подошёл бы для очередного романа Агаты Кристи. В нём были места для двенадцати пассажиров и миниатюрная парадная лестница, ведущая в салон с распашными стеклянными дверьми.

Позже мы с Амаде сидели в каюте капитана и разговаривали, пока его ждали. Капитан в кремовой рубашке и сером фланелевом костюме с застежкой-молнией, которая была не совсем застегнута, выстукивал буквы на довоенной машинке «Стандарт», заполняя формы. Амаде отметил загрузку топлива и воды, осадку носа и кормы, ожидаемую среднюю осадку в Форталезе и ожидаемое время прибытия.

– Где эта Форталеза? – спросил я.

– На севере Бразилии. Сначала позвони туда.

Я впервые услышал об этом, и постепенно у меня возникла идея, что я просто сойду на берег без звонков.

Мы продолжали говорить о будущем Мозамбика.

«Будут проблемы, – сказал Амаде, – ты увидишь. Ты услышь об этом. Не будет никакой договоренности с Фрелимо, будет много крови».

Он был высоким индусом, с кривой улыбкой, источающей обаяние, всегда предполагавший, что за видимой реальностью скрывается совершенно другая, которая не обещает ничего хорошего. Он вежливо выслушал мои контраргументы, но они не имели никакого веса и не убеждали даже меня самого.