Jupiter’s travels

Вальтер Са получил телексное сообщение из Лондона, в котором говорилось, что «Сандэй таймс» договорились о гарантии с «Банком Лондона» в Форталезе. Уолш сказал, что знает управляющего – шотландца по имени Алан Дэвидсон. Я позвонил в банк и договорился о встрече с Дэвидсоном. Молодой полицейский по имени Сэмюель оставил мне записку с просьбой связаться с морской полицией по поводу моих документов. Оставались какие-то детали, о которых они забыли спросить.

– Наверное, забыли девичью фамилию моей матери, – устало сказала я. – Мне, наверное, лучше туда сходить.

– Пожалуй, так, – сказал Уолш.

– Ну, это может подождать до завтра, – сказал я и отправился в старый город.

Там я обнаружил остатки старых укреплений, небольшой, но красивый парк с изящными оградами и украшениями, старые тротуары, удивительно вымощенные мраморными плитами. Свет проходил через сводчатые ворота прекрасного старинного каменного здания, и я последовал на слабые звуки музыки и разговоров. Прежде это здание было тюрьмой, а ныне превращено в музей. Огромные комнаты с древними деревянными полами были переданы под образцы местного искусства и обычаев. Позади тюрьмы был разбит сад под фонарями, скрытыми в кустах и ​​среди пальмовых ветвей, с небольшими лужайками и фонтанами. Рядом находилась торговая галерея, где продавали кожу, ткани и другие изделия ручной работы. Там и сям сидели молодые пары или группы людей, убивая время бесконечным потоком анекдотов и шуток, прерывающихся скачкообразными кульминациями хохота. Дети были все до единого разодеты в модную одежду конца шестидесятых: мини-юбки, яркие расклешенные брюки, вышитые рубашки и блузки, обувь на трехдюймовой платформе. Физически они не отличались от крестьян Игуату, но выглядели словно с другой планеты.

Я ненадолго присел, атмосфера вокруг оттеняла моё уединение. Без знания языка, без своего мотоцикла я не мог установить свои полномочия и чувствовал себя не в своей тарелке, слишком стеснительным, чтобы вступить в контакт с окружающими. Я уже собирался уйти, когда моё внимание привлекли два гитариста, сидевшие у стены галереи. Они оба начали играть, а один ещё и запел. Меня как будто окатило волной. Он отчеканил первые слоги с одинаковым акцентом, словно удары по наковальне, прежде чем наложить на мелодию, которая завершила строфу. Затем его товарищ ответил так же. Эффект был удивительно мощным. Я почувствовал то же изумление, какое часто настигало меня, когда после нескольких смелых штрихов что-то знакомое снова становилось новым и волнующим.

Впервые с момента прибытия в Бразилию я увидел нечто, что мог бы назвать красивым, что, наконец, определило моё место в этом странном новом мире и снова заставило меня соскучиться по жизни. Уже позже я понял значение этого момента.

Внезапно погрузившись в тропическую бедность Латинской Америки, я боролся не только с личными проблемами, но решал и куда более сложные морально-этические вопросы. Насколько беден бедный? Насколько богат богатый? Должны ли священники заботиться также о теле или только о душе? В чьих интересах они действуют? Будет ли демократия благом или вредом для туземцев? Может ли демократия вообще функционировать в неграмотном обществе? Как работает помощь, какой её вид бесполезен, а какой и вовсе развращает? Конечно, за всеми этими глобальными вопросами крылось беспокойство о себе самом. Меня волновали вопросы: «Как бы я или, возможно, кто-то другой, жил бы своей привычной хорошей жизнью среди всего этого убожества, сырости, разложения и равнодушия? В чем смысл такой жизни? Что поможет воспрять сердцем и духом? Что человек может противопоставить силе природы и равнодушию окружающих? Где вечные ценности?»