Jupiter’s travels

Лодев, последняя ночь дома. Как я мог выдержать расставание со столь прекрасным? Этот контраст был слишком болезненный, и боль заставляла меня бежать. Были и другие прощания, слишком тонкие и слишком эмоциональные, чтобы описать их мимоходом. По пути через Европу я изучал ценность любви, которую оставлял, иногда я испытывал муки, которые не знал с юности. Интересно, буду ли я способен чувствовать это снова. Мне пришло в голову, что это и есть условия вечной молодости.

В Ницце у меня был друг, который управлял «Гранд Отель» на английском бульваре под названием Вестминстер.  Немного потускневшее со времен Эдвардианского расцвета, когда джентльмены предпринимали дерзкие экспедиции, наподобие моей, это знаковое место, подбило меня сказать последнее «прощай» и, как истый «уходящий исследователь», я позировал для фотографии на фоне пальм в горшках за вращающейся дверью лобби.

 Прощай Франция и … вот дерьмо! Я оставил свой паспорт в отеле. И «уходящий исследователь» возвращается с красным лицом, чтобы уйти ещё раз. Кажется, драматические прощания оказались не для меня.

Хватит об этом. Пришло время серьёзно относиться к путешествию. Больше никаких отелей. Я должен был провести ночь в палатке что бы сэкономить деньги. Монако, Генуя, и, уже затемно, Флоренция. Я увидел знак «Кемпинг» и последовал за ним в Фьезоле, где попал в засаду к английской паре в маленьком ресторане. Они говорили мне, что я должен найти их родственников в Сьерра-Леоне. Эх, если бы я только собирался туда.

Было поздно. Указатель на кемпинг вел по очень узкому и крутому холму с воротами наверху. Ворота оказались закрыты, кемпинг не работал. Склон был слишком крутой, и мотоцикл чересчур тяжелый. Я не мог его развернуть. Он завалился на бок, и я оказался слишком слаб, чтобы его снова поднять. С отвращением к самому себе, я стал распаковать багаж, поднял мотоцикл, развернул и переупаковал всё снова. Дождь начинал накрапывать. Я не поехал в гостиницу. У подножья холма было небольшое парковочное место. Я поставил мотоцикл на центральную подножку, открыл зонтик, и разложился спать на седле, лежа головой на баке, как на подушке. Я удивлялся, насколько это было легко, как мало меня заботило то, что думают окружающие, как мало нужно мне спать. Я ехал на своей энергии, как серфер на большой волне.

В Рим по автостраде плата была слишком высока, и я отправился на юг через Латину и Террачину. Недалеко от Неаполя, в темноте, я нашёл кемпинг, на этот раз открытый. В вечерние часы на мотоцикле я снова стал испытывать знакомое мне отчаяние и чувство безысходности, но работа по распаковке и приготовлению пищи держала тоску на расстоянии, а бутылка вина смыла её вовсе.

   В Неаполь и Салерно автострада была бесплатная. Я мчался через Италию, постоянно либо туннелируя, либо паря над огромными воздушными пропастями. Погода стояла замечательная: горячее солнце, чистый воздух. На пустой дороге я начал ощущать ритм продолжительной, непрерывной езды. В большинстве стран Европы это невозможно почувствовать, жизнь настолько плотная и сложная, что миллионы городов и деревень объединились в одно целое. Я чувствовал, что вот-вот покину Европу, Африка дышала мне в лицо, её аура уже была надо мной.

Движение — это сложная музыка множества бьющихся одновременно ритмов. В основе лежит двигатель с его коварной смесью звуков. Восемьдесят взрывов в секунду, кулачки распределительного вала давят на толкатели, те, в свою очередь, на штанги, рокера ударяются о клапанные стержни, тарелки клапанов шлепают в седлах.  Шарики вращаются в подшипниках, шестеренки зацепляются и молотятся в масле, масло пульсирует от насоса, газы вырываются из коллекторов, цепи лязгают по звездочкам – удивительно, что всё это безумие металла в движении, могло продолжаться хотя бы минуту. Но мотор должен будет работать в течение тысяч часов, чтобы, сделав круг, вновь вернуть меня домой. Через все эти ритмы, смешивающиеся и размывающиеся, я услышал медленный и устойчивый стук. Я определенно слышал, что он становился яснее. Но был ли он на самом деле или я его придумал? Может это пульс моего собственного сердца бился в такт с машиной? Я пытался как мог, но не слышал никакого другого ритма, никакого другого тона, хотя были и другие инструменты в моём оркестре.