Jupiter’s travels

Можно подумать, что я сознательно выбрал стоять тут в углу вместо того, чтобы ходить по улице как свободный человек.

«Проблема в том, – сказал Ян, – мне нужно вернуться в Мараньян. У меня автобус через три часа». Моё сердце снова заколотилось. «Но я улажу это как-нибудь. Здесь есть вице-консул. Он морской биолог, Мэтью его зовут. Я сделаю всё возможное. Полиция уже предложила отвезти меня на автовокзал, чтобы я не опоздал».

Как я ни пытался, мне не удалось поднять свой боевой дух. Он упал настолько низко, насколько высок он был только что. Хотя на меня, казалось, наконец, обратили внимание, я снова был человеком, с правами и «привилегиями». Мы вернулись в кабинет инспектора, где напечатанное заявление ждало моей подписи. Ян перевел текст, выглядело ничего. В первом абзаце выделялась девичья фамилия моей матери, написанная, как ни странно, правильно. В трех экземплярах было по три страницы, итого девять подписей. Я взял ручку подписать бумаги и, к своему ужасу, обнаружил, что она полностью вышла из-под моего контроля, нарисовав неузнаваемые каракули. Мне пришлось очень потрудиться, чтобы восстановить свою подпись, и даже тогда я думал, что это больше похоже на кропотливую подделку. Я прекрасно понимал, что инспектор, похоже, считал это вполне нормальным.

Когда Ян ушёл, он снова попытался меня ободрить, но я почувствовал в его словах неуверенность. «Думаю, это скоро закончится», – повторил инспектор.

Меня вернули в общую контору. Настало обеденное время. Персонал начал уходить. Я ждал, чтобы кто-нибудь отвез меня на обед. Комната опустела. Пришёл дневальный с блюдом из риса и бобов. На этот раз курицы в нём не было.

«Я хочу выйти – сказал я сердито. – Где ваш начальник?» Дневальный пожал плечами и вышел. Мой настрой рухнул в пропасть. Это всё было неправдой – о моих привилегиях, о ресторанах, чистой одежде, требованиях. Ничто иное как пускание пыли в глаза англичанину. Всё представление было только для того, чтобы получить моё заявление и отправить Яна Далла восвояси. Далл был моим последним шансом на контакт с внешним миром, и он уехал на автобусе за сотни миль по Амазонке. Что он мог ответить полиции, когда они отвезут его на автобус и скажут: «Мы займемся всем остальным». Ничего. А священники? Что они могли сделать? Ничего.

Дверь была открыта, и я увидел начальника, идущего по коридору. Я окрикнул его, и он с удивлением удивился.

«Вам не нравится наша домашняя кухня?» – спросил он заискивающе. Вопрос был риторическим. Улыбка на его лице скорее походила на усмешку, и он вскоре ретировался. Я потерял дар речи от охватившей меня бешеной ярости. Еда была не причём. После того, как он ушёл, меня осенило что даже если бы в тюрьме подавали трюфели или икру, я бы предпочел выйти из неё хоть на пять минут, чтобы вместо того купить себе рис и бобы. Нет радости большей, чем свобода.

Я уже приготовился к нахудшему, когда днем ко мне пришёл странно выглядящий агент и отвел меня по мрачным ступеням в подвал – там я действительно подумал, что худшее наступило. Но им нужны были только мои фотографии и отпечатки пальцев.

«Ты играешь на пианино?» – с улыбкой спросил агент. Должно быть, это было задумано как комплимент, но мне послышалась только угроза, вызывающая в воображении сломанные пальцы.

Агент, что фотографировал меня, радостно сказал, что он обработал мои фотографии. «Очень мило, – сказал он, – хорошие фотографии». Когда мы поднимались по лестнице, какой-то человек при встрече остановился и ухмыльнулся: для этих говнюков всё было шуточками. «Вас депортируют, – сказал он. Я видел ваш паспорт. Виза аннулирована».