Jupiter’s travels

Раз день так затянулся, я попытался понять, что происходит. Моя настоящая проблема заключалась в том, что у меня не было возможности на что-то опереться, не было опыта в этой стране, не было понимания того, какие здесь обычаи. С другой стороны, я знал, что здесь возможно всё. Они могут освободить меня или, если захотят, убить. Не было смысла отрицать это. Поэтому встал вопрос: «Зачем им убивать меня беспричинно?» Это вряд ли стоило бы тех неприятностей, которые могли бы за этим последовать. Если они хотели от меня избавиться, то просто выслали бы, как и сказал агент, но по какой-то причине я не был готов ещё в это поверить.

Вот дерьмо, я воскресил этого призрака смерти, и теперь мне придется с ним бороться. Они могли бы убить меня либо по ошибке, либо чтобы скрыть что-то ещё. Но, казалось, они в самом деле верили, что я выполняю какую-то революционную миссию. Они бы стали искать доказательства. Но не нашли бы ничего убедительного, потому что их нет, однако нашли бы мой второй, спрятанный паспорт, и это вызвало бы ещё больше подозрений. Поэтому они пришли бы ко мне за доказательствами. Я бы всё отрицал, не могу же я оговаривать себя специально. Им пришлось бы прибегнуть к пыткам. Что тоже было бы жалким провалом. А потом? Отпускать меня уже было бы как-то неловко, гораздо логичнее симулировать несчастный случай – скажем, я бы исчез – чем позволить мне улететь домой и рассказать там обо всём произошедшем.

В течение следующих двадцати четырех часов я мог представить себе только два сценария: меня депортируют или меня запытают и убьют. Со временем я всё более стал склоняться к пессимистичным вариантам, поскольку не мог заставить никого поговорить со мной или выслушать мою даже самую простую просьбу.

Сотрудники разъехались по домам. Мне дали ещё одну миску риса и бобов, и на этом всё. К концу вечера я уже осознал, что попытка добраться до консула не удалась, и последствия этого были удручающими. Стало сложнее поверить в то, что то, как со мной обращались, было обычным пренебрежением. Это должно было быть пренебрежение преднамеренное. Я больше не мог обвинять себя в том, что у меня паранойя.

Стены всё ещё были мокрыми. Днем этого было не заметно, а с наступлением темноты я снова начал замерзать. К утру меня трясло от лихорадки и простуды. Наступила суббота, минуты выстраивались в часы, я понимал, что офис будет закрыт на выходные.

Я искал любые способы облегчить однообразие. Пытался читать стихи и был потрясен тем, как мало я мог вспомнить. Я посчитал плитки на стенах и на полу (включая осколки). Я попытался разработать реальный план побега и вдруг понял, что это возможно (используя шкаф, я мог бы перелезть через стену, но куда, я понятия не имел). Я стал искать скрытое наблюдение, возможно, скрытый объектив телекамеры. Я постоянно осознавал, что мои страхи почти полностью живут своей жизнью, и это уже само по себе ухудшало положение, потому что я не мог от них избавиться.

Панические атаки приходили волнами, примерно раз в час. Я вдруг понял, что если перестану надеяться, то мне несдобровать. Мысли порой уносили меня очень далеко, и когда разнузданный разум воспроизводил, скажем, безумный взгляд полицейского с тупым лицом, на карачках сующего свои клешни под холодильник в Сан-Раймундо, то меня внезапно прошибал холодный пот, поскольку последствий было бы не счесть.

Через несколько часов Франциска пришла в офис и сказала, что хочет попрактиковаться в английском. Я было взорвался от этого абсурдна, но был слишком подозрительным. Мне казалось, что каждый её вопрос был не просто так. Хотя я был благодарен за это развлечение и хотел верить в её добрую волю, но не осмеливался. Она достала тубу с таблетками витамина С и предложила мне одну. Я отказался. Черт знает, что может быть в них, подумал я. Она пообещала спросить о том, чтобы нас выпустили на обед, а также о консуле, но как только она удалилась восвояси, тут же явились рис и бобы, как обычно, а после этого наступила тишина.