Jupiter’s travels

Тишина была нарушена в полдень ещё одним странным событием. В радио послышался громкий шум, скрип и треск, как будто кто-то только что прибавил громкость. Затем голос произнес, постепенно усиливаясь и очень медленно повторяя все фразы, чтобы даже я мог понять большинство из них.

«У нас есть ваши кадры с побережья», – сказал он.

(Моя чёрно-белая пленка содержала фотографии побережья, сделанные с «Зои Джи».)

«Марчелло … англичанин … в Рио … депортация».

До этого момента у меня оставалась в живых последняя надежда на то, что мои опасения были воображаемыми. Теперь она умерла. Мало того, они, по-видимому, депортировали отца Марчелло, и хотели, чтобы я знал это.

От ныне в моём лихорадочном сознании произошли драматические перемены. Это казалось неслыханным, даже страшно говорить, что, будучи полным жизни, я уже готовился к смерти. Но это, несомненно, то, что я делал. Казалось, не было смысла больше гадать. С таким же успехом я мог подготовить свой разум справиться с этим последним вызовом, как подобает достойному человеку.

Сама смерть, как я вскоре понял, была не такой уж плохой перспективой. В некотором смысле я уже позвал её, отправляясь в свое путешествие, и теперь нечего было жаловаться. Моя жизнь, когда я вспоминал о ней, была насыщенна и интересна. Возможно, не вполне законченная жизнь, но всё время развивавшаяся, всегда менявшаяся, как мне казалось, в целом, к лучшему. Но не смерть как таковая меня тогда волновала. Волновала боль.

Случайно на книжной полке в Сан-Раймундо я нашёл книгу Грэма Грина «Путешествия с тетушкой» и прочел её. Герой Грина из стремного пригорода оказывается случайно пойман полицией в Парагвае. Полицейский бьет его, но он этого почти не чувствует. Затем следует предложение, которое мой воспаленный ум, должно быть, хранил для чрезвычайных ситуаций: «Физическое насилие, как бор стоматолога, редко бывает таким страшным, как многие боятся».

Будучи всего лишь мнением, это суждение могло показаться не слишком обнадеживающим или не особенно действенным. Дело, однако, в том, что это было объективное, беспристрастное мнение. Оно не было плодом моего собственного воспаленного воображения, и я опирался на него, как на скалу. Я размышлял о том, что страх перед пытками может быть хуже, чем сами пытки, и она казалась реальной. И, учитывая безумие идеи выполнять работу мучителя за него самого, мне удалось просто отпустить страх. Я написал письмо тем, кого любил; не очень хорошее письмо, как я понял позднее, потому что оно было на удивление полно клише и банальностей, но тогда это принесло мне восхитительное спокойствие, словно я получил ответ на свою молитву. Я многим обязан Грэму Грину за это.

моё вновь обретенное самообладание оставалось со мной. Казалось, я нашёл способ, как  выдержать, и я внимательно следил за собой, чтобы не дать волю спазмам надежды и отчаяния. Несколько часов спустя, уже после наступления темноты, я сидел за столом, изучая португальский язык по обрывкам макулатуры из мусорных ведер, когда люк открылся и из него показалось лицо, обветренное, обрамленное рыжеватой бородой и волосами.

– Британец? – спросил голос.

– Да, – ответил я удивленно.

– Мэтью, – представился он. – Британский консул.