Jupiter’s travels

У меня вдруг промелькнула мысль, что теперь я был даже возмущен его вмешательством. И эта мысль меня буквально потрясла.

«Как поживаете, – сказал я, – чего не заходите? Я очень рад вас видеть». И только после этого меня накрыло облегчением и радостью, будто волнами прилива.

Я долго ещё улыбался, поражаясь нелепости присходящего: маленький хрупкий человечек просунул голову через люк, и благодаря ему я снова присоединился к миру, который знал, к миру, в котором я имел определенные привелегии, где я мог принимать решения. Я больше не мог исчезнуть без следа. Я уже осудил себя на смерть по косвенным уликам, когда почетный вице-консул принес мне отсрочку приговора. Сам факт того, что полиция разрешила Яну Даллу передать сообщение Мэтью, означал, что все мои опасения могут оказаться беспочвенными. Я вернулся к жизни, и это было самое удивительное. Я стоял, излучая внутренний свет, чувствуя себя перерожденным существом.

Генри Мэтью явно не был здесь за тем, чтобы погрузиться в мою эмоциональную драму. Он был занятым, прагматичным человеком, который только что вернулся в Форталезу после долгого и утомительного путешествия. Он был полон решимости выполнить свой долг, а затем, как можно скорее, вернуться домой к семье на ужин и лечь спать со своей женой.

Мы стояли у одного из столов под люминесцентной лампой, и когда снова я окинул взглядом свою «тюрьму», она вдруг стала обычной приятной, чистой и хорошо освещенной конторой, в которой я провел уже сорок восемь часов.

Какое-то время я не мог придумать, с чего начать. Я хотел описать страх, унижение, отчаяние, которое я испытал там; но понял, что это ни к чему. С таким же успехом я мог начать отчитываться о кошмарном сне. Мэтью это было совершенно не нужно, а я боялся потерять его расположение. Поэтому я старался, насколько мог апеллировать к фактам, лаконично объясняя, кто я и откуда.

«Посмотрим, что я смогу узнать», – сказал Мэтью и вышел из офиса. Через люк я наблюдал, как он позвонил суперинтенданту домой. Он был вежлив, но не угодлив – я это вполне оценил. Когда он вернулся, я впервые заметил, что его английский был с сильным акцентом.

«Он сказал, что всё непросто. Расскажет в понедельник». Значит, мои опасения не были совсем беспочвенными, и в этом я находил даже какое-то утешение. «Он говорит, что у вас есть полные права и привилегии». Я не мог сдержать циничную улыбку. «Но, к сожалению, вы должны дождаться результата расследования. Я вернусь к вам завтра. Вам нужно что-нибудь прямо сейчас?»

Было очень мило с его стороны, задать мне этот вопрос. Ведь ему очень хотелось отложить меня до следующего дня.

А вещей, которые мне очень нужны, было много: чистая рубашка, полотенце, бритва, одеяло, книги для чтения, бумага для письма, сухие носки, но я не мог сосредоточиться, чтобы вспомнить, где всё это лежит. Я попросил Мэтью поехать в Сан-Раймундо и забрать мою красную сумку, полагая, там внутри всё это найдется. Но больше всего я жаждал новостей из дома священников, чтобы узнать, что там произошло, и что с отцом Марчелло.

Мэтью покорно съездил в Сан-Раймундо и обратно. Из всех нужных вещей в сумке оказалась только бритва. А новости, тем временем, были так же хороши, как и не очень. В доме не было полиции, а отца Марчелло, конечно, не депортировали. Мэтью пообещал вернуться на следующий день с книгами и полотенцем, и я лег спать уже третью ночь всё в той же рубашке и брюках.