Jupiter’s travels

На следующее утро стрелки часов двигались так же медленно, как и всегда. Теперь сырость всё глубже проникала в меня, а лихорадка и температура усиливались. Несмотря на это, прибытие консула опять стимулировало моё воображение, и я снова погрузился в пространные размышления.

Если поразмыслить, прибытие консула было не таким уж чудом. Я попытался составить новую картину своих перспектив. С одной стороны, полиция, в конце концов, не пыталась держать моё присутствие в секрете. Но тогда зачем всё это? Если бы им нужно было найти предлог, чтобы упечь меня, это бы не составило никакого труда. Закон – это они. Очевидно, что если уж им взбредет в голову вовлечь меня в заговор, то это проще простого. Моя поездка в Игуату давала им массу поводов.

Теперь я уже начал задумываться о том, а в самом ли деле в Игуату только лишь последствия наводнения, а не что-то ещё? Возможно, на самом деле там вспыхнули небольшие очаги сопротивления режиму из людей, борющихся за выживание. А где ещё, как не в зоне бедствия? А эти радиосообщения? Я не представлял, зачем был весь этот цирк о Марчелло и депортации. Они должны были что-то значить. Почему возник повышенный интерес к моим фотографиям с побережья? Они боялись иностранного вмешательства? С Кубы что ли?!

Я вспомнил агента на ступеньках, ведущих в подвал, и его замечание об аннулировании моей визы. Не похоже было на неправду. С какой вообще стати он должен был это выдумать? Означало ли это, что лучшее, на что я мог надеяться, это депортация? Но почему они даже не попробовали допросить меня получше. И самое загадочное, они не проявили никакого интереса к моим вещам. У них был мой паспорт, но блокнот и документы, которые хранились в одном бумажнике и которые я никуда не прятал, они проигнорировали. Всяко, если бы они заподозрили меня в заговоре с «подрывными силами», то, по крайней мере, посмотрели бы адреса и телефоны в блокноте. Но ничего из этого их не интересовало.

Несколько раз у меня было странное впечатление, будто я – два совершенно разных человека: один невиновен, а другой виноват. Как будто это был, в некотором смысле, мой собственный выбор, который мне нужно сделать, чтобы решить проблему. Я попытался вспомнить что-то, что я читал или слышал о людях, которые были попросту мучениками, и о тех, кто не мучился. Был ли это Кафка? Или кто-то из русских? Неважно. Я решил быть невиновным и перестать мучиться на эту тему. И тут же наткнулся на свою затаенную муку в виде паспорта, лежащего под холодильником.

Тысячу раз проклинал я свой порыв спрятать его туда. Перспектива того, что полиция натолкнется на него в ходе обыска, была настолько страшной, что я даже подумывал добровольно признать его существование.

Но меня останавливала ещё более ужасная перспектива. Предположим, что горничная тем временем подметала столовую и наткнулась на мою поясную сумку с паспортом. И передала её Уолшу. А что, если бы он тогда решил перепрятать всё это для меня. Что тогда подумала бы полиция, если бы, в конце концов, нашла всё? Разве это не было бы свидетельством того, чего я больше всего боялся – на заговор с участием священников? Я абсолютно не желал вовлечь их. В течение всего времени, пока меня удерживали в полиции, единственное, что постоянно подрывало мою решительность, было обнаружение моей нычки с паспортом.

Мэтью приехал в обед и, как и обещал, принес книги и полотенце. Я ломал голову над тем, как извлечь выгоду из его присутствия, словно обездоленный, когда получает короткий доступ к власти. Я не осмелился рассказать ему о втором паспорте, зато, наконец, вспомнил обещание суперинтенданта насчет ресторанов. Тогда это показалось мне нелепой идеей, ещё более бесполезной, чем предложить слетать на Луну, и я ожидал, что он рассмеется, когда я упомянул об обеде, но он тут же принялся обсуждать это с агентом в холле, а я снова смотрел на их лица через окошечко.