Jupiter’s travels

Никак нельзя было выяснить, действовала ли она по своей собственной инициативе или по чьей-либо ещё, или по обеим сазу, и эта неопределенность охладила мой пыл, начавший, было, зарождаться. Дни шли, она часто приходила в неурочные часы, когда контора была почти пуста, и расспрашивала меня об Англии или других местах. Я знал, что её интересовали не мои ответы, что на самом деле её занимало что-то более личное, но эта игра таила массу опасностей, и я не осмеливался даже думать о флирте.

Между тем, когда полученные мной тюремные льготы стали уже не в новинку и я стал всё больше злиться и расстраиваться из-за пустой траты времени, именно Франциска взвалила на себя всю тяжесть моей горечи. Она казалась искренне удивленной моими жалобами.

 – От чего вы так злитесь? – спросила она. – У вас же всё хорошо. Думаю, скоро вас выпустят.

– Когда меня выпустят? – резко ответил я.

– Я не знаю. Я не веду ваше дело.

– Тогда откуда вы знаете, что меня выпустят? – сказал я с презрением, отказавшись от предложения, как тот, кого постоянно обманывают.

– Я не знаю. Пока не можем сказать. Но и Даниэль, и все остальные так думают.

Как будто, я был пациент, у которого наконец проявились признаки ремиссии. Франциска всегда смотрела мне прямо в глаза. Она никогда не была скромной или уклончивой. Но, если в любой другой ситуации я был бы уверен, что она говорит правду, то сейчас мои расстроенные инстинкты фальшивили, поэтому я видел в ней Сару Бернард, играющую Мату Хари.

Мне надоело бороться со своим страхом и обидой. И экскурсии в город дважды в день уже больше не приносили прежнего облегчения. Я был зол, мне не терпелось выйти на свободу.

«Это смешно, – сказал я. Ты говоришь, что меня выпустят, и они это подтверждают. Но как я могу тебе верить? Они должны выяснить, кто я такой. Это скотство, что меня держат взаперти здесь, в тюрьме, без всякой причины».

Я хотел напугать Франциску этим внезапным взрывом. Мне хотелось бы, чтобы она расплакалась. Но она просто слегка удивилась.

«Никто не свободен, – ответила она. У каждого тюрьма своя. Жена, родители, дети – это всё тюрьма».

Я был изумлен и оскорблен тем, что моё бедственное положение вот так запросто сопоставлялось с мелкими житейскими переживаниями. Я проповедовал ей принципы справедливости и свободы, но мои речи не возымели видимого эффекта. И я вдруг понял, что слишком самодоволен, чтобы принять простые, но, тем не менее, повергавшие меня в жуткий ступор, истины, высказанные Франциской.

Во вторник Мэтью снова пришёл, но ему сказали, что полиция всё ещё ждет ответа на последнюю телеграмму. Он должен был покинуть Форталезу на четыре дня, и суперинтендант пообещал, что к его возвращению моё дело разрешится.

Той ночью ко мне в заключении присоединился один таможенник. Ему было двадцать восемь лет, он казался слабым, робким и очень несчастным человеком. Он рассказал, что прибыл из города где-то на Амазонке и его поймали без документов, удостоверяющих личность. По его словам, он оставил их дома случайно, и волновался, потому что на следующее утро его будет ждать жена. Удивительно, как много мы сумели рассказать друг другу с помощью немногочисленных слов, которые знали оба,  после его прибытия мой португальский резко пошёл в гору. Моего сокамерника звали Игнасио, а он звал меня Тедж. Как и большинство бразильцев, он был неспособен произнести «д» в имени Тед.