Jupiter’s travels

Когда мы спустились, луна полностью освещала чёрный фасад собора. Стоящий рядом со мной на ступеньках бара мужчина откинулся всем телом назад, расставив ноги и закрыв глаза в пьяном блаженстве. Его серые штаны настолько истрепались, что сквозь них свободно фонтанировала моча, поблескивая в свете уличных фонарей. На тротуарах крестьяне-беженцы из затопленных районов уже растянулись на булыжнике и сливались с ним в своей неподвижности. Кто-то подложил куски картона, остальные спали на голой мостовой. Кто-то лежал парами, спина к спине. У одних было несколько вещей, у других – совсем ничего. Все выглядели совершенно безмятежными, лица выражали абсолютное спокойствие, тела свернулись в классических позах для сна, как будто бы эти люди уделили особое внимание взаиморасположению своих блестящих коричневых конечностей, прежде чем отойти в царство Морфея.

Я смотрел на эту сцену и почувствовал себя не просто праздным наблюдателем, а частью её. Мне, узнику Федеральной полиции, было до них дело, хотя и не совсем понятно, какое. По крайней мере, я разобрался с неопределенностью, и уже в этом было некоторое утешение. Мои чувства и моё любопытство обострились. Никто не жалел меня, значит и я был не обязан. Мои чувства были совершенно подлинными, их породил сам момент.

Мы шагали по булыжникам, и полицейский потянул меня направо, чтобы пройти за собором. Бросив пару слов толпе шлюх, он поманил меня к каменным ступеням. В часовне-склепе собора шла служба. Мой первый взгляд изнутри был похож на галлюцинацию, как будто сама грубая чёрная каменная стена расступилась, чтобы открыть нам представление о рае. Радостное сияние омывало чистые белые стены и низкий сводчатый потолок, озаряя светом священника и его небольшую паству. В своей блестящей простоте часовня была противоположностью всего, что для меня олицетворяло Форталезу. Спокойное, чистое и бесконечно желанное видение. Любой, кто мог войти туда, получал великий шанс грезить им всю оставшуюся жизнь.

Возможно, именно поэтому мы остались снаружи. Полицейский остановился у порога и встал на колени на ступеньках, упершись лбом о невысокую каменную балясину. Он был молодым, сильным мужчиной, и меня передернуло от того, как естественно его тело сложилось в скульптурную форму полной покорности.

Я безучастно стоял рядом с ним с тлеющей между пальцев сигаретой, смутно надеясь, что, возможно, найдется небольшой излишек этой благодати, чтобы позаботиться и обо мне, и обо всём, что могло бы меня ожидать в итоге.

Уже перед входом в участок мой спутник рассказал, что женат и воспитывает детей и что приехал сюда из Байи, а в тот день ему стукнуло тридцать…

В участке было тихо. Ночь прошла мирно. Иногда я просыпался, когда передо мной представал агент с угловатым лицом и в темных очках, яростно орудующего под холодильником в Сан-Раймундо. Я прогонял его и снова засыпа.

Неестественное затишье продолжалось до полудня пятницы, после чего оно было прервано очередной сценой из банальной мелодрамы. Я уже направлялся на обед с другим полицейским, когда большая потрепанная чёрная машина, издавая ужасные звуки из выхлопной трубы, остановилась рядом с нами. Водитель явно сбежал из гангстерского фильма тридцатых годов. Таких обычно называли коротышкой: сухопарый, в костюме не по размеру, на лице крестом были налеплены два огромных куска лейкопластыря. Аль Капоне, должно быть, послал его лично – вся его наружность говорила о самоуверенности и совершенной неотложности его дел. Меня посадили назад, и машина тронулась, прежде чем дверь успела закрыться. Мы помчались в направлении Сан-Раймундо, и адреналин в моей крови предпринял очередную отважную попытку воспользоваться случаем. Вот ОНО, подумала я, но затем машина неожиданно повернула налево, и через мгновение мы вернулись в полицейский участок. Меня втолкнули внутрь и провели по коридорам в приемную начальника, где сам Ксавье стоя разговаривал по телефону. Затем вошла Франциска и сказала, что звонили из МИДа. Они хотели поговорить со мной.