Jupiter’s travels

Он пребывал в эйфории до утра понедельника, когда я, выйдя из туалета, заметил, что Андраде и Игнасио стояли у стены в довольно странных позах, и сначала не мог понять, что не так. Потом я понял, что они стояли так, что лучи утреннего солнца, проходившие между стеной и крышей, падали им на лица. Они оба делали это на полном серьёзе, как люди, кое-что знающие о тюрьмах.

Вскоре после этого Андраде забрали. Через некоторое время он вернулся, чтобы забрать свой гамак и другие вещи, и его лицо снова выражало глубокое, горькое уныние. Он ничего не сказал, и я тоже.

Понедельник оказался днем тяжелым ​​и для меня. По-прежнему о скором освобождении не напоминало решительно ничего. Игнасио тоже забрали днем, неизвестно куда. В обед меня отказались выпускать и снова посадили на тюремную диету из риса и бобов. Франциски нигде не было, и никто мне не мог ничего объяснить. Вечером на дежурство заступил незнакомый агент, и меня снова не выпустили. Хуже того, мне вообще не дали никакой еды, и это действовало исключительно удручающе. У меня уже был установленный порядок: утром полицейский приносил мне бутерброд, кофе и сигареты, но во вторник утром даже эта схема не сработала. Я был огорошен. Неужели вся эта лажа начнется по новой? Все мои тщательно культивируемые особые отношения развалились. В обед вообще все исчезли и даже ничего не принесли поесть. Я пребывал в особой, разрушающей тревоге, поскольку все мои ожидания только что пошли коту под хвост. Я никак не мог понять, почему теперь всё по-другому. Я даже не мог быть уверен, что всё это делается нарочно. И из-за этого я стал испытывать глубокое отвращение к каждому из окружающих меня, от Ксавье до повара. Меня больше не волновало, были ли они хитрыми, некомпетентными, коррумпированными или наивными, это было вообще неважно. Важно было то, что вокруг творился деморализующий бардак. С этого момента я похоронил пользу от любых сомнений, которые у меня могли возникнуть по поводу любого из них.

Днем Мэтью и Дэвидсон пришли сказать мне, что я свободен, только ещё предстояло поехать с Дэвидсоном к британскому консулу, чтобы дать какие-то показания. И, вроде бы, в этот момент я должен был скакать от радости, но к тому времени я был так глубоко обижен и унижен, что всё, о чём смог подумать, было: «Да идите вы все…».

В благодарность остальным я старался выглядеть счастливым, но это было тяжело. Я хотел только выйти, но формальности сильно затянулись. В последний момент, когда Дэвидсон уже ушёл, Мэтью и я стояли с Ксавье у входа. Он посмотрел на меня со снисходительной улыбкой и сказал: «Теперь вы можете написать про это историю».

«Спроси его, – сказал я Мэтью, – уверен ли он, наконец, в моей невиновности».

Конечно, Ксавьер должен был сказать «да», но я наблюдал за его лицом, и всегда буду обязан ему за превосходный образец, в его лучшем свете разнообразия человеческого выражения, известного как «больная усмешка».

Но болен был я. В те последние дни что-то внутри меня извивалось и душило источник моей жизненной силы. До этого я неосознанно воображал, что весь бразильский полицейский аппарат, конечно же, работает на моё дело.  Само моё существование зависело от того, признают ли меня невиновным или виновным. Но похоже, в какой-то момент, они, наконец, поняли, что я «сорвался с крючка». И тогда я уже не стоил наживки даже из риса и бобов. Тогда окружающие перестали замечать моё присутствие. Интерес ко мне иссяк до такой степени, что меня даже не удосуживались кормить. Потом я увидел, что без них я был никем. Хуже, чем никем. Собакой, жмущейся к ноге жестокого хозяина, благодарной за любой знак внимания, будь то кость или пинок. Я чувствовал отвращение к себе и ненавидел их за то, что они показали мне моё нутро в таком позорном виде, через пренебрежение и бесцеремонность запросто продемонстрировав мне свою силу. Им всё равно было на консула, на «Сандэй таймс», даже на собственное правительство. Когда я только самую малость стал неудобен, меня тут же выплюнули. Но если вдруг что-то поменяется, то до меня снова стали бы докапывать. Я чувствовал, как надо мной нависала огромная зловещая тень, и мне хотелось залезть под камень и спрятаться.