Jupiter’s travels

Брат консула Чарльз отвез меня обратно в Сан-Раймундо, и священники предложили мне комнату у себя в доме. Я чувствовал, что было бы неправильно с моей стороны задержаться в гостях, но сами священники были уверены, что всё в порядке. К тому же, мне так много всего хотелось на свободе, что я не смог отказаться. Как только я остался один, я пошёл в столовую и заглянул под холодильник. Пояс так и валялся среди пыли там, где я его бросил.

Сложно было избавиться от чувства страха и отвращения. Как будто бы меня выжали словно старую губку. Несмотря на то, что хватка ослабла, уже не оставалось сил, чтобы восстановить прежнюю форму. Никогда прежде я не мог найти в себе ресурсы, чтобы ответить. Я сжался внутри своей раковины, словно сморщенный гомункул, боясь, что жизнь уже не станет прежней.

 «Вообще-то ничего особенного с тобой не произошло, – сказал я сам себе. – Что за ерунда?!» Я провел в камере каких-то двенадцать дней, нужно было возвращаться к своей нормальной жизни.

Но я не мог. Я думал, что нужно по горячим следам написать и оправить отчет о всем, что со мной приключилось, но всё написанное мной выглядело ложным и тривиальным. Чего я только не перепробовал, чтобы снова обрести волю к жизни, чтобы выпрыгнуть из старой шкуры: физические упражнения, детективные боевики, людные места.

Тем не менее, дело едва продвигалось. Я смотрел много передач на большом цветном телевизоре в комнате отдыха наверху. В этот год проходил чемпионат мира по футболу, и бразильцы неистовствовали. Бразильская сахарная монополия была одним из главных спонсоров показов матчей на телевидении, и её реклама – растущая гора сахара без конца мелькала на экране. Это было даже смешно, потому что в стране разразилась внезапная и острая нехватка сахара, а бразильцы не могли пить несладкий кофе.

Я или сидел в кресле-качалке разговаривая с Уолшем, или стоял в тени балкона, наблюдая, как огромные фруктовые летучие мыши облепляли фруктовое дерево и выедали плоды. Звуки музыки и смеха доносились с окрестностей, масличные пальмы на плантации заднего двора касались ночного неба своими растрепанными силуэтами. В течение дня, с бумагой и приходской писчей машинкой, я ныкался в каждом свободном углу дома, надеясь, что изменение пространства разблокирует мой разум. Я больше не думал об эстетических достоинствах здания. Оно обеспечивало мне убежище и безопасность – всё, о чём я заботился.

Некоторое время я работал в комнате, находившейся прямо за входной дверью. Через окошечко, открывающееся в коридор я мог наблюдать за монахинями – они приходили посплетничать и помочь в приходе. Они были слегка увлечены определенными священниками. Иногда те звонили, и сестры делали всё возможное, чтобы поговорить со своими любимцами, в то время как священники, фанатично защищали друг друга.

Когда я был один в доме, то иногда поднимал трубку. «Сан Раймундо», – объявлял я, изо всех сил стараясь звучать по-португальски.

– Quem está falando? – пели пронзительные, интригующие грудные голоса.

– Падре Эдуардо, – серьёзно отвечал я. Это на какое-то время озадачивало их, но следующий за этим шквал звуков обычно был уже лишним, и я, подождав, пока наступит пауза, говорил «си-си» и клал трубку.