Jupiter’s travels

На третий день я попробовал наоборот. Зазвонил телефон, и я задал вопрос первым. «Quemestã falando?»

Женский голос ответил: «Франциска. Могу я поговорить с Тедом, пожалуйста?»

Мне тут же поплохело, и я бы послал её на три буквы, но не осмелился.

 – Как дела? – спросила она и, – Вы счастливы снова стать свободным человеком?

 – Конечно.

 – Я думала о вас. А вы думали обо мне?

 – Я думал о многих вещах.

Линия шумела, и нам обоим приходилось кричать в трубку.

– Я бы хотела увидеться. Хотите приехать сюда?

– Куда?

– Ко мне домой. После работы. Когда вы придете?

– Я очень занят, пишу.

– Завтра я свободна.

– Хорошо.

«Какого черта ты делаешь?» – я спросил себя, когда взял её адрес. Ты не можешь всерьёз рассчитывать заняться любовью с женщиной, которая носит пистолет в сумочке и работает на силы зла.

В доках на таможне вокруг моего мотоцикла сгрудились человек тринадцать, чтобы помочь мне выгрузить его на сушу. Они наперебой стали показывать мне, где полиция разрезала седло, чтобы посмотреть, не спрятано ли что-нибудь в поролоне. «Бомбы искали!» – презрительно сказали они. На что я ответил: «Нет, они охотились за снаряжением для дайвинга».

Между таможенниками и полицией не было никакой любви или сотрудничества. Будучи жертвой Федеральной полиции, здесь я был почетным гостем и был приглашен на замысловатую кофейную церемонию в кабинете начальника таможни. Все сотрудники таможни были коричневыми мужчинами в коричневых кабинетах с коричневыми портфелями. Это была старая, удушающая бюрократия, которую я терпеть не мог, но они заключали в тюрьму только вещи, а не людей, и на этот раз я более оценил их человеческие качества.

Возвращение мотоцикла было важным шагом к свободе. К дому Франциски я подкатил, чувствуя себя куда сильнее, чем за день того. В кругу её семьи было почти возможно забыть, кем она на самом деле являлась. Она излучала невинность, и все домочадцы относились ко мне с большой любовью. Ни разу не было ни намека на то, как мы встретились, или на то, что я мог оказаться в том или ином смысле сомнительным персонажем. Хотя мне и удалось побороться со своей робостью, возникла новая проблема. Я понятия не имел, как здесь обстоят дела с моралью и обычаями. Я мог лишь предположить, что в уважаемой католической семье провинциального города будут царить жесткие стандарты поведения, и как не нарушить их представление о приличиях…?

За этими размышлениями лежал всё тот же вопрос, подрывавший мою ничтожную смелость. Как я могу быть уверен, что отверженная или поруганная женщина не будет жаждать отомстить, используя свои связи? Или, может быть, всё это было инициировано не обязательно ей самой? Несмотря на то, что я был уверен, что это были всего лишь фобии, я так недавно вышел из мира этих фобий, что они всё ещё ужасно меня тормозили. И всё же, несомненно, Франциска была привлекательна и далеко неглупа, и её отношение ко мне сложно было интерпретировать неправильно.