Jupiter’s travels

Слегка бородатый молодой человек уверенно поприветствовал меня, как будто к нему каждый вечер приезжал кто-нибудь на мотоцикле из Англии. Спустя какое-то время, мы уже стояли в холле попивая эспрессо, принесенный молодой женщиной в чёрном, смотревшей теперь так серьёзно на нас, пока мы его пили. Минуту назад я видел её, балансирующую с огромным снопом белья для прачечной на голове, по крайней мере, таким же высоким, как и она сама. Она с легкостью прошла через дверной проем, ни оставив ни дюйма зазора нигде и показывая впечатляющее равновесие.

Молодой человек объяснил, что эти здания построили в свое свободное время люди из всех четырнадцати деревень долины Эсора. Тут могли разместиться, кто прибыл издалека. У него был штатный персонал из четырех человек: его отец, он сам, ещё один учитель и секретарь.

Отец и основатель, Джизеппе Занфини, ждал меня в своем кабинете. Он заулыбался мне с такой сосредоточенной благожелательностью, что я немедленно проголосовал бы за него на выборах, любых выборах. Затем он прямо, без преамбулы, начал свою удивительную историю:

«Когда мне было восемнадцать, я был фашистом от каски до сапог». Руками он описывал обширные части самого себя, показывая, что именно было охвачено фашизмом.

«Я вызвался в армию добровольцем, чтобы попасть на войну. Сначала учился в офицерской школе на Сицилии, и только спустя четыре года оказался в первом настоящем бою.  Я услышал, как протрубили к бою, враг идет; второй гудок означал, подготовить оружие. Я был в палатке, чистил свое ружье, и тут же подумал, что сейчас не время для вырезания бумажных кукол. На этот раз мне придется убивать людей по-настоящему, и понял, что не смогу. Не могу убивать людей, у которых есть матери, как у меня, у которых есть дети, которые останутся без отцов, в нищете».

В оценивающей тишине он говорил о любви и братстве, его лицо становилось то серьёзным, то восторженным. Вовремя своего рассказа о бое, он наглядно показывал, как другие теряли руку, глаз или ногу, и вытирал воображаемую кровь – кровь других людей со своего лица. Слезы дрожали на его глазах, как будто он снова переживал тот момент переосмысления здесь, передо мной, за своим столом.

«После этого полковник хотел наградить меня за то, что я прошёл через этот бой. Я отказался. Я сказал ему, что не могу заставить себя убить другого человека. Он сказал, что понял и попросил меня только держать свои чувства при себе. Три месяца спустя наступило перемирие, и я смог поступить в университет. В новой послевоенной Италии я пошёл учиться на преподавателя, а затем вернулся домой в Рогьяно, учить других тому, что мы должны бороться за мир, а не воевать».

«После я увидел, что наши люди, возвратившись из концлагерей к своим каминам, снова заговорили о войне. И вскоре дети на площади начали играть в орлянку. Тогда я понял, что, мало того, что мы уже проиграли одну войну, нам грозит потерять ещё больше у домашнего очага».

Занфини собирался реализовать свой последний и самый обширный проект. После семи лет переговоров и убеждений он заставил мэров четырнадцати коммун Эсора: семь христианских демократов, четыре коммуниста, три социалиста, вместе договориться об одной школе для целого региона. Школы для всех, детей и взрослых.

Занфини поднялся, словно Цезарь, и развернул свой план, который волшебным образом оказался под рукой. Там было много, около тридцати или более зданий: спортивный стадион, павильон, театр и прочее. «Всё это, – сказал он, – будет стоить лишь одну восьмую часть тех средств, что были бы потрачены, построй каждая коммуна свою собственную школу, Калабрия согласилась, теперь мы ждем только Рим и Закон». Он величественно опустился на свое место.