Jupiter’s travels

250 миль от Сан-Паулу до Куритибы были чрезвычайно неудобными, грязными и опасными. Дорога, изгибаясь, шла сквозь облака вдоль вершин холмов. Из-за плотного движения дизельных машин туман был насыщен соляркой, оседавшей жирными каплями на визоре. Мне без конца приходилось одновременно работать газом и сцеплением, я так промаялся без остановок восемь часов и прибыл на место замерзшим, грязным и мокрым. Но нормальный баланс мытарств и удовольствия был быстро восстановлен. Какой-то мотоциклист перехватил меня на улице и предложил теплый душ, еду, ночлег и знакомство с цивилизацией южной Бразилии.

Он был толстым, теплым плюшевым мишкой, а его опрятная и красивая жена его обожала. Он и его друзья «Motoqueiros» ездили на дорогих трехцилиндровых «Сузуки» с начищенными спицованными колесами. Вечерами они собирались в определенном месте, словно мигрирующий мотосалон, и теперь с завистью разглядывали мой потёртый «Триумф», рабочую лошадку, припаркованную среди их блестящих машин. Меня коробило уже то, что так много замечательной техники так мало и так глупо использовалось. Для меня это был настоящий грех. Если бы машины могли разговаривать друг с другом, подумал я, интересно было бы послушать, о чём они станут говорить.

Я заметил, что мой новый друг Марсио был не единственным из вида низкорослых толстожопиков. С самого Рио мужчины в основном были пузатыми и с удовлетворением поглаживали свои «трудовые мозоли» через футболки. Меня поразило, что я едва ли мог вспомнить хоть одного жирдяя к северу от Рио. В памяти всплыл разговор с чернокожим парнем, который был поражен моим рассказом о путешествии. Он думал, что я недоедал. «Тебе нужно есть гораздо больше, чем нам», – сказал он, поглаживая свой очень твердый плоский живот. Я вдруг понял, что он действительно верил, что я принадлежал к другому виду и нуждался в совершенно другой диете. Теперь я, в свою очередь, должен был признать, что находился среди особей другого вида.

В Игуасу, где встречаются Бразилия, Аргентина и Парагвай, я выбрал Аргентину и покатился через древние иезуитские поселения в центр страны. Вокруг меня творилась грустная и жестокая история Аргентины. Ежедневно происходили перестрелки. Революция казалась неизбежной. Воодушевленные настроения были как пена на губах умирающего человека. Каждый возглас «Свобода» вбивал в его гроб ещё один гвоздь, а «Демократия» звучала как ругательство.

И всё же, на этих просторах вся суета и яд общественной жизни казались детской склокой в огромной и пустой песочнице. Только шоколадная тоска танго следовала за мной через пампу. Я решил, что именно в Аргентине стал настоящим путешественником. Я находился в дороге уже год, за спиной были стремительные взлеты и падения, но теперь я был где-то посредине. Мир больше не угрожал мне. Я чувствовал, что теперь могу по-настоящему его ценить.

Должно быть, моему пониманию способствовало, что я был в стране лошадей. Я чувствовал, что мой взгляд на мир чем-то похож на мироощущение гаучо, он так же смотрел на вещи из седла. Ехать на мотоцикле было так же естественно, как сидеть на стуле. Это меня вообще не утомляло. Я мог упаковать и распаковать багаж на автомате, как побриться, и эта обязанность меня больше не раздражала. То же самое относилось и к незначительным проблемам с техническим обслуживанием: прокол, чистка цепи, рихтовка ободов. Что бы то ни случалось, я просто делал, не думая о неудобствах. Всё происходящее было просто фактами из моей жизни. Я чаще спал на земле, и мои кости стали соответственно подстраиваться. В надувном матрасе была дырка, но я не особо беспокоился об этом. У меня был гамак, замечательный старый гамак на две персоны, завещанный мне бабушкой Лулу. Я дорожил им и использовал его как можно чаще, и мне было чрезвычайно удобно. Я чувствовал себя очень опытным и закаленным и полагал, что больше не сделаю глупых ошибок и не столкнусь с неожиданными опасностями. Я также разработал набор полезных инстинктов. Я знал, когда вокруг были воры и нужно было ныкать мотоцикл и когда он был в безопасности. Большей частью, всё было безопасно. Я знал, когда ожидать неприятностей от незнакомцев и как их избежать. Я уже знал, как поведут себя водители на дороге в той или иной ситуации, – раньше них самих. Иногда мне казалось, что я мог даже читать мысли бродячих собак, хотя чаще они встречались уже пухнущими на обочине дороги.

В природном раю Южных Анд я пересек Чили, следуя к долгожданному Тихому океану. Свое политическое просвещение я продолжил в Сантьяго, всё ещё находившимся во власти комендантского часа, ночных расстрелов на улицах, пыток в тюрьмах и голода в трущобах.

Затем я снова пересек горы, на этот раз на высоте десять тысяч футов, и оказался в Мендосе. К северу от Мендосы иссохшийся остов Анд растворялся в безводных пустынях Сан-Хуана, Риохи и Катамарки. Я перемещался из оазиса в оазис, пока, наконец, не подъехал к плодородным долинам Тукумана и Сальты, где провел свое второе Рождество в дороге.

В новом 1975 году, в четырнадцати тысячах футах над уровнем моря, я начал свое путешествие по крыше Америки – Боливии.