Jupiter’s travels

Антуан обычно делал покупки для нас троих. Бруно постоянно нянчился со своим «уходящим» «Рено». Если у меня и была роль на мотоцикле, то я должен был исследовать маршрут вперед и находить приемлемые места для нас, чтобы поесть и провести ночь. И иногда, приезжая в маленький город, я чувствовал себя авангардом странствующего цирка.

Был полдень, когда мы остановились в Абанкае, чтобы купить еду и, ну, или просто остановиться на некоторое время. Улицы оживали после сиесты. В этих перуанских долинах солнце вставало в восемь и садилось в четыре, хотя свет ещё проливался обычное время через вершины гор. Когда же солнце поднималось над вершинами, жар проникал в долины, накапливаясь в пальмах и кактусах, раскаляя большие камни в русле реки и делая мою мысль о передвижении неприятной. Долина могла находиться в шести или семи тысячах футов над уровнем моря, но в полдень и здесь становилось очень жарко. Собаки валялись вверх пузом, ослы стояли неподвижно, будто чучела, их головы прятались в тени. Внутри безмолвных домов с грязными стенами тень выглядела густой, как патока. Но долина не была пустыней, спускаясь вниз по склонам гор, повсюду текли потоки воды. В изобилии росли зерновые, фрукты, овощи и цветы, как это было во времена инков.

Мы припарковались вдоль бордюра главной улицы. Бруно сердито смотрел на двигатель. «Как же меня уже достала эта куча дерьма», – прошипел он по-французски.

Бруно относился к «Рено» будто к лошади, с перемежающемся восхищением и презрением. Я с сочувствием наблюдал за происходящим, наслаждаясь собой, сидя на мотоцикле в нескольких ярдах, положив локти на колени. Хотя, длинные спуски в долины по каменистым грунтовкам давались мне сложнее, и я ловил постоянные удары от запястий к плечам, а мои колени врезались в кожаные сумки, перекинутые через бак.

Мне всегда нравилось смотреть за Бруно. Он делал всё с животной серьёзностью, что заканчивалось либо радостным удовлетворением, либо взрывом ярости. Я был близок к тому, чтобы думать о нём, будто о сыне. Он только что потерял своего отца и, возможно, всё ещё искал его.

Люди в поселках Перу не толпились вокруг меня, как это было обычно в городах. Индейцы, как всегда, казались совершенно равнодушными. Те, у кого было побольше испанской крови, проявляли свое любопытство на расстоянии. Большой пузатый мужик в белой рубашке и брюках возомнил себя церемониальным образом, будто бы размеры пуза давали ему право представлять других мужчин, которые были в основном худыми.

– Куда ты едешь на этом poderosa? – спросил он очень снисходительно по-испански.

– Я еду в Лиму, – сказал я, стараясь постоянно улыбаться. Опыт научил меня тонкому искусству этих диалогов, где инициатива могла быть наказуема. Лучше держать рот на замке, сохраняя неловкость.

– Y de donde viene?

– Я приехал из Англии.

Однажды в Боливии я сочинил такой же ответ, но человек, с которым я разговаривал, никогда не слышал об Англии. Теперь я наблюдал, что может означать Англия в Абанкае. Индейская женщина быстрыми шагами прошла мимо, таща маленькую чёрно-белую свинью на веревочке. Её взгляд едва моргнул.

– Вы проехали дальний путь.

– Да, – сказал я, – шестнадцать месяцев.

– А когда вы надеетесь вернуться в свою семью?

– Через год или, может быть, два.

– Удачи. У тебя много смелости.

Блеснув в улыбке золотыми зубами, он снял шляпу. Ворона уронила маленький чёрно-белый медальон на макушку его головы. Он одел шляпу.

– Спасибо, – сказал я.