Jupiter’s travels

Антуан вернулся спокойный и улыбающийся. Рубашка была чистой, волосы ухожены, и даже на брюках для сафари сделаны стрелки. Было редкостью, видеть его иным. Он был soigné, словно служил дипломатом. Фактически они оба имели дипломатические паспорта, будучи прикрепленными к французскому представительству в Парагвае. Бруно купил свой старый фургон в Асунсьоне и хотел добраться на нём в Мексику. Антуан был его пассажиром до Лимы. Они оба бегло говорили по-испански с французским акцентом. Мой акцент звучал лучше, но испанский у меня был ужасен.

Антуан положил на приборную панель фургона маленькую парагвайскую чашу, где мы держали общак, и доложил о результатах своей миссии.

У него было несколько помидоров, баклажанов и странная гигантская фасоль. В магазинах было «шаром покати». Мы все разделяли ощущение, что за мрачными полками с мылом и гвоздями хорошие вещи быстро прятались, когда мы появлялись на виду. В это время не было шансов найти мясо. Там не было яиц. Хлеб не был местной едой. Мы никогда не встречали никаких молочных продуктов, кроме банок сгущенного молока, хотя, был ещё маргарин с тысячелетним сроком годности.

– Возможно, дальше мы найдем яйца и манго, – сказал Антуан.

– По дороге из города есть водокачка, – сказал я.

Бруно захлопнул капот.

 – Эта железяка никогда не доедет – прокричал он.

– До водокачки, – спросил я, – или до Мексики?

– Ни туда, ни туда, – ответил он, – мы не поднимемся сегодня ещё на одну гору.

-Я пойду вперед и посмотрю, смогу ли я найти место для ночевки, – сказал я, пожав плечами и надев куртку, шлем и перчатки.

Из Абанкая дорога поднималась снова круто на север, преодолевая затяжные сорокамильные подъемы, пока, наконец, не покатилась снова привольно в окружении лам и орлов на высоте двенадцати тысяч футов. Было бы хорошо подняться на полпути и провести ночь где деревья были зелёнее, родники чище и воздух свежее. Я задавался вопросом, что случилось с фургоном, что он потерял так много мощности. Мы перепробовали много вещей, всё, что казалось нам наиболее очевидным. Иногда у нас получалось, но обычно «Рено» еле коптил и перегревался.

Меня стали посещать мысли, не оставить ли их и продолжать одному. Это всегда было возможно сделать, обе стороны понимали и принимали такую «дружбу». Я держал все свои вещи на мотоцикле, хотя было бы легче разгрузить некоторые из них в фургон.

Я вспомнил, как мы встретились на таможне в боливийском пограничном городе Ла Кьяка. После этого мы вместе ели рисовый суп и фасоль с перченой колбасой в большой столовой над автобусной станцией. Мы тогда были очень рады, что закончили со всей бумажной волокитой и платежами, доллар здесь, два доллара там за «портянки», которые мы не просили. Мы были легки на подъем, как горный воздух, экзальтированные совершёнными путешествиями и воодушевлены теми, что были ещё впереди.

С тех пор для нас было естественным путешествовать вместе. Мы двигались по краю огромной чаши глубиной в тысячи футов. Я часто предвидел в своем воображении головокружительные серпантины Анд, но не ожидал, что так скоро окажусь едущим по самому краю «ничего». Я мог видеть фургон – бледное пятнышко, ползущее через обширное хаотичное пространство, и, время от времени, я воображал Бруно и Антуана внутри, обменивающихся несвязными комментариями. Я знал, что там было пыльно, и ничего не видно, и я был рад находиться в одиночестве снаружи фургона, свободным от собственной посредственности и потока чужих умозаключений.

Но по вечерам было хорошо разделить ужин и поговорить, услышать вещи, которые я пропустил, и мысли, которых у меня не было. Так продолжалось день ото дня, но всегда до определенного момента. И когда в Потоси Бруно хотел поехать в Сукре, а я хотел остаться и пописАть, нам было проще расстаться, возможно, навсегда, или снова найтись, будто бы случайно, неделю спустя в Ла-Пасе. Мы уважали свободу друг друга, как свою собственную.