Jupiter’s travels

Только иногда это было непросто, и приходилось расплачиваться за компанию. На третий день после Ла Кьяка, чуть позже полудня, при ярком солнечном свете, мы вышли на самую высокую дорогу, которую я когда-либо проходил, возможно, самую высокую в мире, шестнадцать тысяч футов или ещё выше. Перед нами в процессии группа индейцев переходила дорогу. Боливийские индейцы относились к числу самых бедных народов в мире и вели совсем суровую жизнь. Большая часть их одежды изготавливалась из окрашенной вручную шерсти, но ни одно шествие не могло бы выглядеть более процветающим и довольным, чем эти индейцы, появившиеся перед нами 10 января 1975 года. Мы проехали мимо них, а затем остановились в восхищении. Мужчины с энтузиазмом улыбались и приветствовали, когда подходили к нам. Большинство из них несли глиняные сосуды или обернутые тканью связки.

Бруно спросил вождя, куда они идут. «Отави», – ответил индеец, указывая на длинную каменистую возвышенность, где виднелись дома и частично засаженную кукурузой. «Сегодня королевский праздник. Вы приглашены».

Они казались по-настоящему счастливыми, что мы появились в столь благоприятный момент, и их счастье было искренним, потому что реализовалось из кукурузного пива, которое они несли в горшках. Это был чудесный шанс. Индейцы продолжили путь через холм, а мы нашли свой собственный окольный путь.

Отави был небольшим городком с мощеными улицами и самобитными домами на крутом склоне холма. Мы поднялись на главную улицу, всё ещё поддерживаемые веселостью и великолепием индейцев, коих мы встретили по дороге. Тогда я начал понимать, что деревня была в совершенно другом настроении. На тротуарах было много людей, которые стояли, лежали, сидели на корточках. Никто не двигался. Никто не говорил. У меня создалось впечатление, что я ехал по музею этнической культуры.

Конечно, были и звуки, и движения. Люди всё ещё дышали, чесались и подносили листья коки ко рту. Они следовали за нами своими глазами, но застыли как булыжники на пляже.

Слева от нас был дом с более внушительной крышей. Знак идентифицировал его как «Corregimiento», или магистратура. Дремлющие наблюдатели были здесь самыми толстыми. Двери были открыты, показывая людей внутри, спорящих и жестикулирующих, странным образом контрастируя с застывшими тротуарами снаружи.

Мы стояли, гадая, что делать. Я уже погрузился в этот мир камня, известковой штукатурки, натурального дерева и кожи, обесцвеченной на солнце шерсти и ярких растительных красок в блестящих традиционных узорах. Затем другой человек, выглядевший, как и мы, по-заморски, в зелёном вельветовом пиджаке и замшевой шляпе, поспешно спустился к нам, словно Белый Кролик в Стране Чудес.

Он говорил на испанском бегло и красноречиво, что было необычно, и рассказывал нам о своей рыбе. Это была рыба, которую он привез из Аргентины, но я так и не смог понять её значение, потому что «кролик» уже где-то «нарезался».

Тогда к нам присоединился ещё один мужчина с сумасшедшим чёрным лицом. Он был слишком пьян, чтобы говорить, но махал руками большими значительными движениями.

«Черчилль, Франко, де Голль, Трумэн. Я их всех знаю», – выпалил Белый Кролик. Он говорил с несдержанностью об экономическом империализме, военных хунтах и эксплуатации. Мы прогуливались мимо рядов зачарованных зрителей, и, наконец, до меня дошло, что весь город был в алкогольно-кокаиновой прострации.

Корригедор запретил ежегодную процессию и фиесту. Шли Великие переговоры, в то время как висящие гуляки ничего не делали, кроме как пили  чичу, жевали листья и молча втыкали.

Две женщины прошли по сторонам улицы напевая и неся белые флаги, за ними следовали несколько детей и старик с длинным изогнутым бамбуковым духовым инструментом, но эта неофициальная процессия умерла на наших глазах. Старик попытался сыграть для нас, выпустив три мрачные гудящие ноты и брызги слюны, но его пьяные губы не могли удержать мундштук.

Мы осмотрели часовню на вершине холма. Большая часть штукатурки с неё сошла, а старые кроны росли в тени входа, тупо прислонившись к стенам часовни.