Jupiter’s travels

И всё же, мучения длились только один час из каждых двадцати четырех. В течение дня, вне зависимости от того, какой бы тяжелой, холодной или мокрой ни была дорога, я никогда не хотел, вдруг оказаться в безопасности в Ритце. Чаще всего дорога не была ни холодной, ни мокрой, и я чувствовал себя самым удачливым человеком на земле, способным видеть чудеса там, где другие видели только нормальность.

И всё же … за несколько дней до того, как я встретил Антуана и Бруно в Ла Кьяке, мой моральный дух уже валялся по полу. Я покидал Сантьяго с тяжелым сердцем. Мне хотелось людского общения, и я знал, что именно поэтому я не был готов уезжать. Человеческое общество защищало меня от моих пятичасовых параной, и я был счастлив, что кто-то из приятных и знакомых мне людей едет по дороге сзади меня.

В тот вечер за пределами Абанкая мой церебральный телеканал транслировал другую программу. Белое строение, подобно которому я всегда мечтал посетить в Южной Америке, на расстоянии превращалось в величественное имение, как будто бы я стоял прямо перед ним. Я видел богато украшенные стены, обрамлявшие тяжелые деревянные двери, отделанные чёрным железом; полы из блестящей лиственной древесины, отполированные и подбитые целыми поколениями кожаных сапог; родовые портреты испанских мечников в кружевах и нагрудниках; жесткое белое столовое белье, покрытое пунцовой геометрией свечей, проходящих сквозь бокалы с вином; и себя, в глубоком кожаном кресле, слушающего рассказы хозяина о Конкисте, пялящегося на белые личики его прекрасных дочерей, застенчиво порхавших за перилами галереи под кессонным потолком.

Вздохнув, я остановил мотор и стал ждать. Прошло не так много времени, прежде чем пыльный белый фургон показался вдали. Мы свернули на поле и выбрали хорошее место. Антуан достал пластиковую канистру с водой, и мы все попили немного теплой с привкусом нагретого пластика, жидкости. Я бросил свою красную сумку и куртку на землю и добавил сверху в кучу свой шлем. Бруно поднял капот фургона и снова начал ломать голову, что можно было бы ещё сделать с двигателем.

«Там есть дом, – сказал я. – Они нас не заметили. Я посмотрю, кто там, и скажу им, что мы здесь. Может, смогу достать немного мяса». Думал о вине и девушках в галерее, я поехал по тропе с пятьсот ярдов мимо густой болотистой травы. Дом и его дворы были обнесены высокой стеной, и когда я подошёл ближе, все строения скрылись за ней. У сломанных железных ворот стоял фургон, и рядом разговаривали трое мужчин. Двое из них сказали: «Адиос» и с любопытством посмотрели на меня, а затем сели в фургон и уехали. Третий мужчина безо всякого выражения наблюдал за мной, пока я припарковывал мотоцикл и направлялся к нему. Дом был расположен так, что до сих пор его не было видно.

 – Буэнос-диас, – сказал я.

 – Буэнос -диас, – ответил он и стал ждать, пока я составлю свое следующее предложение на испанском.

 – Мы там внизу, – сказал я. – Нас трое. Мы хотим переночевать там.

 – Если хотите, – сказал он и снова замолчал.

Он был наполовину испанцем и носил потёртую европейскую одежду. Его рубашка была застегнута под ворот, я заметил множество красных точек на его коже над воротником и на руках под короткими манжетами.

– Мы бы хотели купить немного мяса, пожалуйста.

– Тут нет мяса, – сказал он, без акцента на объяснения.

– Если возможно, мы бы хотели купить курицу, – настаивал я.

– Тут нет куриц, – сказал он.

На этот раз я просто терпеливо наблюдал за ним, пока он не почувствовал себя обязанным заполнить вакуум.

– Мы сдаем всё наше мясо мяснику. Вы можете спросить у него.

– Спасибо, сеньор. Я попробую. Где его дом?

– На тридцать третьем километре, – сказал он.