Jupiter’s travels

Я не мог понять его ответ, так как был уверен, что мясник живёт в городе, и указал на карту.

– Нет, – сказал он. – На тридцать третьем километре, и махнул в сторону гор.

– У него есть дом?

Это был неудачный вопрос, но я не смог придумать ничего лучшего и уже чувствовал себя немного неловко.

– Да, есть дом.

 И опять тишина, он словно был окутан молчанием, либо слушал какие-то звуки, которые я не мог услышать.

– Хорошо, спасибо большое.

 Я медленно повернулся к мотоциклу, надеясь, что он что-нибудь добавит, но тот просто стоял и смотрел, как я уезжаю.

До дома мясника нужно было ехать девятнадцать миль. Я рассказал Бруно и Антуану, что узнал, и мы отправились в путь. Дорога продолжала круто подниматься, и воздух становился всё холоднее. Деревья стали более густыми, а вдоль дороги бурлил приятный ручей. Какие-то козлы, вздрогнув, по пути домой, рванули прямиком по почти вертикальному склону из камней и кустов, а маленькая девочка, вдвое меньшего их, крича и бросилась за стадом с той же скоростью, летая по круче. Там, где дорога огибала отрог, среди банановых пальм, словно на террасе, нависающей над долиной, стояли несколько глинобитных и плетеных хижин. Индийская женщина мотыжила кукурузу. Я спросил «мужчину, который покупает мясо», но она беспомощно покачала головой. За этими хижинами больше не было никаких признаков человеческого жилья. Я проехал тридцать третий километр. Растительность истончилась, и обширные участки на склонах гор стали голыми. Казалось абсурдным предполагать, что оптовый торговец мясом будет располагать своим складом на вершине горы. Смущение и негодование усилили волну ярости. Я позволил себе хотеть мясо (а также хереса и дочерей), и это выставило меня глупцом.

Я развернулся, накапливая гнев для человека, который послал меня сюда, решив встретиться с ним вновь, готовя фразы, которые опозорили бы его за его ложь.  Я не мог представить, что он выдумал мясника, но в то же время я, слышал его смех, когда он наблюдал, как я ору с горы.

Я молча проехал мимо Бруно и Антуана, не вымолвив ни слова. Удивительно, но мужчина всё ещё стоял возле ворот. Как и прежде, он смотрел, как я схожу с мотоцикла и иду к нему.

– Там никого нет, сеньор, – сказал я, сквозь зубы.

– Вы не смогли его найти? – спросил он.

– Там ничего нет, – сказал я. – Ни дома, ни людей.

– Ну…, – сказал он, – кажется, у меня есть немного мяса. Пожалуйста, пойдем со мной.

На его лице не было ни реакции, ни насмешки, но голос, как мне показалось, слегка подернулся интересом. Озадаченный, я последовал за ним через ворота.

Дом теперь раскрылся во всей своей красе, но это была красота полного упадка. Окна без рам тупо смотрели с отслоившихся и потрескавшихся стен. Разбитые ставни словно пьяные покачивались на одной петле. Когда-то величественное крыльцо было завалено разрушенной мебелью и кирпичным мусором, а дранка и гипсовый потолок на нём вспухли, словно пузо разлагающегося кита. Мы пошли через грязный и неопрятный двор. Толпа спортивных свиней пронеслась по нашему пути, гоняя безумных кур во всех направлениях. В темном углу крыльца старуха-индианка, укутанная в чёрное, сидела и пряла пряжу. Вся её жизнь, по-видимому, висела на нитке, текущей к вращающейся шпульке. Было ещё несколько молодых мужчин и женщин, которые двигались или стояли, но я не мог определить их цель. Чувство полного коллапса было всеобщим и подавляющим.

Человек попросил меня подождать снаружи, пока он войдет в дом. Я хотел бы войти с ним, потому как никогда не видел интербера, но моё внимание привлек большой проект, прикрепленный к стене. Это была схема, озаглавленная «Cooperativo del 24 Junio», и она представляла собой организационную схему кооператива с главой и его советом, а также с нисходящей цепью управления и ответственности. Она была достаточно сложной, чтобы быть интересной, и достаточно простой, чтобы вызывать доверие. В далекой Лиме, я подумал, этот лист бумаги, должно быть, воодушевлял многих людей. «Теперь тут у нас есть «veinte-cuatro Junto». Наши реформы идут хорошо. Люди действительно берут землю в свои руки. У них тут даже есть прекрасное здание для собраний и досуга. Бывший землевладелец описал всё крестьянам. Он их друг, друг революции. Конечно, сейчас он живёт в Лиме со своими четырьмя прекрасными дочерями…»