Jupiter’s travels

В Южной Америке испанский язык называется сastillano, и два самых важных слова в сastillano говорят больше, чем на любом другом языке:

«No hay» – значит – нет.

– Пиво? – спросил я.

– No hay cerveza.

– Стейк?

– No hay.

 – Что у тебя есть?

 – Huevos con arroz.

 – Можно мне немного масла и яичницу, пожалуйста?

 – Mantequilla no hay.

 – Хорошо, принеси мне кока-колу и кофе.

 – Aqui es! официант презрительно указал на чёрный соус.

Это была жидкая кофейная эссенция, какой мы не видели с тех пор, как Гитлер блокировал Британские острова. Я думал, что её добывают из нефти во время чрезвычайного положения в стране.

 Со времен Аргентины я не знал вкус настоящего кофе, но, по крайней мере, всегда можно было найти растворимый. Обычно банку приносили на стол под тщетным предлогом того, что это был настоящий Nescafé. В «шикарных» местах делались маленькие плетеные корзины, специально чтобы украсить банку Nescafé, словно бутылку дорогого вина. В Чили, Боливии, Перу, Эквадоре и даже большей части Колумбии настоящего кофе «no hay». Но здесь, в Аякучо они опустились ещё ниже.

Я разговорился с риелтором, который решил провести отпуск в условиях экономической рецессии и был похож на человека, пока я не спросил о его делах. Он понес ахинею о «сообществах полей для гольфа и ситуациях с высокой плотностью, способствующих великолепным виденьям». В нищем Аякучо эти слова звучали почти оскорбительно.

Позже Бруно и Антуан нашли меня там, слушающим размышления о ситуации, связанной со спекуляцией возможностями 1975 года во Флориде. Мои попутчики принесли ещё больше новостей из мира «no hay». Мы попали в ситуацию топливного кризиса. В Аякучо кончился бензин.

Утром наша небольшая толпа слонялась по заправкам, надеясь на чудо, и накануне обеда мы наткнулись на одно. Бензовоз приехал. С ним пришло известие, что обычный маршрут в Уанкайо был смыт рекой Мантаро. Другой путь в обход был длиннее, по крайней мере, на два дня.

В двадцати пяти милях от Аякучо гвоздь пробил мою заднюю шину. В камере оказалось два прокола, и я потратил полтора часа на ремонт, с большой осторожностью, потому что снова заплатки оказались плохие, а запасной камеры по-прежнему не было. Мимо проезжал грузовик с индейцами. Послышались обычные выкрики «гринго», сопровождаемые насмешками на индейском наречии. Когда я встал, комок мокрой грязи упал на мою рубашку и сполз в открытый кошелек на поясе. Тогда мне не показалось это смешным.

Перуанские индейцы, в целом, выглядели очень апатичными и унылыми из-за тяжелого труда и тоскливой бедности. Цвет и жизненная сила их орнаментов всегда казались прямо противоречащими их бытию, как будто бы вдохновение умерло столетия назад, а руки просто повторяли одну и туже работу из-за странной генетической мутации. Иногда апатия сменялась гневом, направленным, в основном, на «гринго». Хотя испанский каблук давно не стоял на горле индейцев, теперь врагами для них стали «янки». Все белые путешественники оказались под ударом.