Jupiter’s travels

Бруно и Антуан готовили, пока я чинил колесо, и мне что-то быстро перепало от них. Мы были на очень большой высоте и рассчитывали спуститься намного ниже, прежде чем остановиться на ночь. Когда я снял мотоцикл с централки, шина снова спустила. Я попробовал свое последнее средство, аэрозольную пункцию для ремонта проколов в чрезвычайных ситуациях. Это было похоже на чрезвычайную ситуацию.

Я накачал в шину латексную пену, и мы поехали. Через пятнадцать минут колесо снова спустило. Беда не приходит одна. Я накачал его и проехал ещё пятнадцать минут. Так мы продолжали два часа: пятнадцать минут езды, шесть минут подкачки, и снова я мчался вперед в полной темноте, пытаясь поддерживать приличную среднюю скорость. 

Воздух стал заметно теплее, когда мы подъехали к небольшому придорожному кафе в Пильпичаке. Мы решили остановиться там, в обществе хозяев и их детей, хотя, всё ещё были на высоте четырнадцати тысяч футов, и мне предстояла холодная ночь в палатке.

Утром парни поехали вперёд, пока я вставлял девятнадцатидюймовую переднюю камеру в восемнадцатидюймовое заднее колесо – очевидное решение моей проблемы.

Дорога шла вдоль озера и снежных шапок вдали. Виды повсюду были довольно необычными и остались бы незабываемыми, кабы бы их было не так много. Тем не менее, грунтовые дороги были всегда непредсказуемыми и трудными: рыхлый щебень с песком, жидкая скользкая глина, камни размером с голову, и перманентные неожиданности на поворотах. На одном из них, меня конечно же, «слизало» на грязи. Потребовалось много времени, чтобы снова упаковать мотоцикл, как обычно, весь шмурдяк от падения разлетелся по кустам. Обычно я был более стойким в таких случаях, но тут грузовик стоял в пределах голосовой досягаемости, и водитель видел, как я впираюсь. Я позвал его, но тот проигнорировал, это нормально, ведь спасение утопающего – дело рук самого утопающего. Было горько размышлять над поведением индейцев, и большую часть дня я провел в недостойной ненависти к ним.

Однако, наконец, великолепные пейзажи вокруг Гунчавелики вывели меня из этой депрессии. Некоторое время я лежал среди причудливых и ярких камней, изваянных ветром в форме мифических существ, и почувствовал, что какая-то мягкая сила проникает в меня со склонов холмов. Это была очень долгая и утомительная дорога в Уанкайо: крутой, нескончаемый спуск миля за милей, час за часом. Руки и колени болели от усилий просто держаться в седле. Тормоза и двигатель еле удерживали мотоцикл на разумной скорости в каменистых колеях. Я снова почувствовал себя сильным и могучим, счастливым и полным великолепий Анд.

Было слишком поздно, чтобы найти Бруно и Антуана, у которых был адрес встречи за пределами города. Вместо этого, я отправился в туристический отель – довольно приличное место, думая, что заслужил роскошь. Это был горный курортный отель для клиентов из Лимы, ищущих комфортного отдыха. Ресторан был вместительный и соответствующий, с правильной сервировкой и меню на французском языке. Английская пара средних лет вошла, каждый с бульмастифом на поводке. Их твидовая одежда и манеры объявляли о происхождении, ещё до того, как они заговорили, и я, затаив дыхание, ждал подтверждения. Человек оглядел комнату, вопросительно посмотрел на супругу и произнес два слова словно из окопов первой мировой войны: «Та же дыра?» – спросил он. И было бы глупо ожидать от них что-то иное.

Бруно, Антуан и я снова объединились для окончательного спуска к Лиме. Он начался на последнем высоком перевале, и там, в Морокоче, под грязным снегом, я увидел, должно быть, самую высокогорную экологическую катастрофу в мире. Худший валлийский шахтерский город не стоял даже рядом. Жалкие ряды хибар в трущобах; убогие железнодорожные станции; фабрики, изрыгающие едкий дым; обширные шлаковые отвалы, сочащиеся ядовитой жижей в застойные лужи, где мелкие оборванцы плескались босиком; всё среди неталых сугробов желтого снега и пронизывающего холода. Дорога была разбита и опасна, а образ этого места остался в моей памяти высшим символов того, как жизнь людей может деградировать среди такой богатой природной красоты. Вся эта мерзость на высоте четырнадцати тысячах футов – следы довольно гадкого преступления против природы и человечности.

Люди Лукаса очень хорошо приняли меня в Лиме и побаловали гостеприимством, а Бруно уехал, чтобы остаться с какими-то сотрудниками из французского посольства. Я надел комбинезон и погряз в мелком ремонте, после чего довольно бесцельно бродил по городу.

На этот раз мои собственные личные знакомства подвели меня. Одна подруга друзей сказала по телефону, что, к сожалению, не может говорить со мной, так как находится на ланче. Другие использовали свое гостеприимство как защитное оружие, типа: «Мы разрешили тебе посидеть в нашем роскошном доме, мы дали тебе всё, что ты смог съесть и выпить, поэтому у тебя больше не должно быть претензий к нам. До свидания». Это не было осознанным намерением, но в социуме Лимы было столько завистливой гордыни, что для естественных чувств не оставалось места. Неудивительно, что я нашёл их замкнутыми снобами и, в конце концов, почувствовал прилив симпатии к индейцам, которым пришлось нести основную тяжесть всего этого высокомерия.