Jupiter’s travels

Наконец он направил свое бродящее туловище обратно за стойку бара, расталкивая вытянутые ноги спящих тунисцев. По пути он поднял пустые бутылки с содовой и бросили их искусно на полпути через зал в большую картонную коробку, куда они попадали с очередным, сокрушительным грохотом. С тех пор я был не в силах оторвать от него глаз.

Было действительно захватывающе наблюдать, как один человек захватывал территорию, которая теоретически принадлежала его сорока, или около того, клиентам и использовал это пространство для полного выражения своей собственной эгоистичной и властной натуры. За стойкой, на своем месте силы, он благоволил или отказывал в своем внимании посетителям так же капризно, как и любой деспот. Европейцам он служил с ужасной заговорщической усмешкой. Другие вообще игнорировались, или им было отказано громко и в грубой форме, с вульгарными жестами. Когда какой-то несчастный осмелился подойти к телевизору, бармен срывался в страшные истерики.

Его неестественно важная походка и позы были незабываемыми. Он считал салон и его посетителей за свою личную колонию и, с большой энергией, находил тысячи способов показывать свое презрение, в то время как остальные подчинялись разными способами, покорялись, обижались или просто бездействовали.

Он представлял в моих глазах всю жестокость, жадность и порочность человеческого поведения. Этот бармен оказал мощное влияние на моё отношение к арабам. За исключением применения силы, было очевидно, что этого человека ничто не остановит.

Тот певец с палубы зашёл внутрь через некоторое время, когда на улице начался дождь. Он сел в дальнем конце салона всё ещё напевая и улыбаясь, как будто в каком-то суфийском видении. В замкнутом пространстве песни звучали намного яснее чем на палубе. Хассен пояснил, что эти напевы полная ерунда о девушках и о любви, и этот певец, по-видимому, придумал их на ходу. Но, по крайней мере, они стали альтернативной энергией против страшной, злой силы бармена.

Сидящие рядом арабы начали постукивать и хлопать в ритм, а другие подтягивались ближе, но он продолжал какое-то время, как будто бы не замечал окружающих, играя для другой аудитории, которую только он мог видеть. Бармен был заметно раздражен и темп его произвола возрастал. Он всё ещё властвовал на двух третях от прежней гегемонии, но уже не мог вторгаться на территорию певца, которая постоянно росла. Я сидел некоторое время на границе их сфер влияния, и это было похоже на два разных мира. Слева от меня возгласы, враждебность, грохот бутылок и ТВ с гудящим воем из эфира. Справа пение, смех и ритм, который начал захватывать меня. Мы с Хассеном перешли направо.

Певец сделал вывод, что настал момент, выйти из своего личного уединения, и начал реагировать на своих последователей. Я не представлял, как совсем недавно считал его таким отвратительным. В худшем случае он был простым клоуном, но теперь его сила прибавилась, насколько у бармена она утратилась. Он перестал паясничать, и Хассен сказал мне, что теперь у него стало хорошо и оригинально получаться. Тождественно из указательного и большого пальцев я сложил слово в жесте определяющем, что я всё понял, хотя и не говорил по-арабски.  Песни также стали длиннее и лиричнее. Медленно, в течение нескольких часов, его исполнительский уровень повышался. Бармен к тому времени был полностью уничтожен, его телевизор больше никто не смотрел и не слушал. Все в салоне были с певцом. Но всё же, он казался сдержанно независимым от нас, а не кормился нашим подхалимством, на манер западной «звезды».  Никто и никогда не пытался конкурировать с ним в салоне. Он оставался в центре всеобщего внимания до конца переправы.