Jupiter’s travels

Как все они умещались в этом крошечном пространстве, почему они постоянно не сталкивались в дверях, стало предметом моего удивления. Никогда не было слышно ни резкого слова, ни намека на нетерпение или раздражение.  Дети держались в своем собственном маленьком мире, глядя из скромного глиняного жилища большими глазами, полными чистой любви. Они плели свою жизнь вокруг друг друга с замысловатой гармонией восточного ковра. Очевидно, что этот порядок требовал много повиновения, в основном со стороны женщин. Было ли это подавлением или репрессией? Или другим взглядом на жизнь? Я не мог сказать.

Что это были за люди, стало ясно, когда я спросил об их третьей комнате. Они сказали, что с тех пор, как их старшие дети ушли, у них стало так много места, и они предложили свою свободную комнату для пожилой пары бедных родственников, которые всё ещё спали. Так что теперь нас было восемь.

Была ещё одна дверь, куда я направился после завтрака.

За ней скрывался квадратный ярд цементированного пола с отверстием посередине и кувшинчик с тонким носиком. Я пошёл было спросить хоть какую-то бумажку, но развернулся. Присев на корточки, я довольно озадачился очевидностью, что никто не использовал бумагу. Мне говорили много раз, конечно, что нельзя ни при каких обстоятельствах приветствовать арабов левой рукой. Это было бы серьёзным оскорблением с моей стороны, потому что ей они подмывались, на что я усмехнулся и сказал, что знаю, но сам почему-то никогда не задумывался зачем, ведь у всех уже была бумага. Не так ли?

Нет не так, не у всех была бумага. У них был кувшин с водой и левая рука, и сама мысль о том, что мне нужно было дотронуться до своего дерьма была отвратительна. В этом было что-то не так, совать себе в задницу пальцы. Поэтому я отвлек свои мысли от всей этой проблемы в целом, и заложил их туалет бумагой, что оказалось тоже проблемой.

 В доме не было проточной воды и не было электричества. Обиталища здесь были на столько малы, на сколько они только могли быть, и построены из того, что лежало под ногами. Улиц, как таковых, вовсе не было. Кабария оказалась трущобами. Новыми, ещё незавершенными трущобами, или завершенными, но только для людей, которые жили в них. Трущобы, как я выяснил позже – это люди, а не место.

Насколько важно место, стало очевидно, когда зять Мохаммеда взял меня навестить своего отца в деревне. Мы поехали вниз по шоссе и поднялись на невысокие холмы, красиво изогнутые, похожие на груди матери-земли, засаженные большими тенистыми деревьями и оливковыми рощами. Я увидел коричневую корову, кормящую теленка, и сплетение разных шипов и кактусов. Мы повернули туда, к паре хижин, расположенных под прямым углом. Они были сделаны из земли, наляпанной на плетень, и было видно, как их ровняли вручную по углам. Дверные проемы показывали толщину лепнины.

Внутри помещения были, примерно, того же размера, что и комнаты в Кабарии. Старик сидел внизу напротив меня через кофейный столик, пока его пожилая леди занималась с древесным углем и печкой, всегда позади меня, чтобы я никогда её не видел. Позади неё, во всю ширину хижины стояла плетеная кровать, с деревянной рамой, что давало меньше укрытия для клопов. Старик нес сумасшедшую чепуху о мире за пределами своего кактусового забора, и у него было на это право, потому что мир этот действительно был сумасшедшим. Я ел его хлеб из собственно выращенной пшеницы, пил мёд из его ульев и слушал об Иудеях.