Jupiter’s travels

«Эти евреи, – сказал он. – Они воняют, я чувствую этот запах за милю». Мы сидели лицом к лицу, а я наполовину еврей, может быть, это была моя задняя половина.

«Я слышал о еврейском племени, – продолжал он, – которое было завоевано, и захватчики убили всех мужчин, но женщины позволили себе иметь детей от своих завоевателей». «Бешвайа5, бешвайа, – пробормотал он. – Женщины научили детей ненавидеть своих отцов, и когда они выросли, то стали убивать их. Пока хоть один останется жив, они не сдадутся».

Он был хорошим стариком, и вся эта ерунда в его голове меня не беспокоила. Любой еврей мог прийти в его дом и быть там в такой же безопасности, как и у себя дома, пока он пришёл как человек, а не как ярлык. Я наблюдал за ним, слушал его голос, а не его слова, и мне нравилось в нём всё. Отлично сложенный: форма, размер, цвет, текстура – все части словно выросли вместе во что-то сформированное внутренними людскими инстинктами. Какими бы ни были слова ненависти, которые он вспоминал и произносил, его личные поступки, управляемые этими инстинктами, несомненно, не могли быть плохими. Но как здесь в Кабарии, в трущобных тесных жилищах, сражаясь за любую работу на окраинах переполненного города, этот человек стал столь гармоничным? Видимо, у старика была сложная жизнь, возможно, он голодал и замерзал. Если так, то это только пошло ему на пользу. Но дети не могут этого предвидеть. Как они могут страдать впрок на будущее? Они просто появились в этом хаосе на окраине трущоб, и в один прекрасный день кто-нибудь из них вдруг узнает, что где-то есть ещё и другой мир.

 Эта жизнь – их выбор или стечение непреодолимых обстоятельств? В любом случае, я понял, это и будет причиной третьей мировой войны.

В Тунисе ливийцы дали мне визу, что сняло с меня одну большую проблему, которую египтяне заменили другой. «Вы не проедите», сказали они, о пересечении границы из Ливией в Египет. Я уставился на карту. Была только одна дорога, и никакой другой. К северу было море, на юге пустыня. Какие-то тропинки вели в пустыню … и исчезали в оазисах или просто вели в никуда. Не было другого пути.  Тысяча четыреста миль вели в Саллум – тупик на египетской границе. Мне нужно было спускаться на юг…

На третье утро я был готов. Мотоцикл упакован. Мохаммед собрал свою банду, и они сопровождали меня до шоссе, чтобы сфотографироваться на память моей камерой. Каждый раз, когда мотоцикл появлялся на улице, всё больше людей видели его. На третий день каждый ребенок в городе знал обо мне. Когда я покатился на первой передаче, перегретый почти насмерть в своей амуниции, парад разросся до фантастических масштабов. «Пейдж Пайпер» или «Волшебник из страны Оз» не могли бы добиться большего успеха, но мне некуда было вести этот «крестный ход», и я начал нервничать, задаваясь вопросом, что же будет дальше. Мне было неудобно во всех отношениях. Но я не мог остановить это, хотя знал – что-то пойдет не так.

Когда моя армия повернула за последний угол на главную дорогу, появилась полиция и прекратила это. Мусора схватили Мохаммеда, который нес мои камеры, и сказали мне следовать за ними. Остальных всех разогнали. Их было всего несколько, одетых в темную, грязную форму, выглядевших неуклюже и раздраженно. Когда я вошёл в их офис на шоссе, одному из них уже удалось найти отмычку, чтобы открыть камеру, но он не знал, что делать потом. Я взял камеру и закрыл, смотав пленку в кассету, а затем снова открыл её для него.


5Тихо (Араб.)