Jupiter’s travels

Только потом я понял, что он делал. «Вот урод! – сказал я вслух. – Он почти обгадил порог собственного дома!»

Дорога теснилась среди массивов белых скал, охваченных сосновыми лесами, кустарником, утыканным острыми камнями, полянами мягкой травы и ручейками с берегами, заросшими камышом.

Пейзаж выглядел знакомым и притягивал меня неумолимо. Я нашёл особенно роскошную лужайку, защищенную от дороги рядом невысоких колючек, и поставил там палатку. Чем-то этот край напоминал мне мои родные места, и я чувствовал себя как дома.

Луна была полной, и я впервые понял, что начал свое путешествие ровно месяц назад, в полнолуние. В ту ночь луна казалась ярче, чем я когда-либо видел, и ночь была просто отражением дня в чёрно-белом цвете. Я ел и пил, курил и писал дневник, делая всё это с большим удовольствием, и затем лег в палатке, убежденный, что день закончился. Уже полусонному мне вдруг послышался мужской голос, похоже, с дороги. Я услышал собачий лай. Они двигались, но вместо угасания усиливались.

К тому моменту я уже полностью проснулся, пытаясь по голосу найти положение незваного гостя и отследить его движения. Не в первый раз я подумал, насколько безнадежно уязвимо было моё положение: практически голый, внутри этой маленькой нейлоновой оболочки. На некоторое время наступила тишина, и я занервничал, потому что не слышал, как голос удалялся. Внезапно он разразился снова, очень близко и на этот раз громко пел что-то наподобие песни. Это было уже слишком для меня. Я влез в свою одежду и приготовился вырваться из палатки, но как только высунул голову, мои страхи растворились в удивлении.

Меня окружали овцы. Я смотрел на море шерсти, вокруг толпились сотни животных. Я не слышал ни звука, как они подошли. Далеко за ними, дальше, чем я думал и, возможно, даже не подозревая о моём присутствии, стояли две фигуры. Всё вокруг, казалось, было окрашено серебром, а эти два силуэта как будто были отлиты из металла. Их лиц не было видно, но они несли свои серебряные доспехи с величием царей. Распахнулось окно в прошлое с ассоциациями из библейских сказок и рождественских песен, которые я уже давно обесценил как глупые басни и суеверия. Такие вещи не происходили в школе или на переполненных улицах моего детства. Они стали возможны только здесь, под этим небом, в этом свете и на этой земле. Это была библейская страна, и в такую ночь можно было уверовать.

Я подошёл к пастухам и обменялся с ними арабскими приветствиями, которые успел выучить. Больше нам нечего было сказать друг другу. Мы спокойно выкурили по сигарете, и через десять минут я вернулся в палатку и заснул.

К рассвету температура опустилась ниже нуля. Я проснулся от холода, землю покрыл иней. Пастухи всё ещё были там, но их образ стал для меня настолько же жалким, насколько прежде казался мне фееричным. Их лица исказило уродливое невежество. Одежды превратились из серебряной ткани в грязные тряпки. Двое несчастных и жалких пастухов сидели, съежившись на земле, дрожа от холода, с недоверчивой завистью пялясь на мой космический шмурдяк, который я изо всех сил пытался упаковать замерзшими пальцами. Я бы приготовил для них кофе, но воды не осталось. Контраст между днем и ночью не вызывал во мне сентиментальных чувств. Я слишком замерз для этого.

Я отдал бедолагам последние сигареты и уехал. В следующем городе я понял, что попал не на ту дорогу, которой хотел ехать, теперь волей-неволей я направлялся к античным руинам и через час уже был в Кирене.