Jupiter’s travels

148 миль от Матруха до Александрии стали, на тот момент, самыми жаркими. Дорога была более старой, узкой и ухабистой, чем Ливийский тракт. При этом побережье выглядело абсурдно живописно. Нарисуй его на почтовой открытке – и скажут, что картинка чересчур кичлива. Бирюзовое море, сияющий песок. Небольшие дома вдоль дороги, пашущие ослы и верблюды, переворачивающие деревянными плугами восьмидюймовый слой песчаной почвы. Грациозные женщины в одеждах великолепных красок, несущие на головах воду. А потом всё больше и больше домов, садов, и уже перед тем как окунуться в город, огромный каменный массив, взбитый, изрезанный, сбившийся в волны и борозды, будто открытое море внезапно превратилось в соль.

А потом Александрия, и в сумерках бесконечное продирание через километры мощеных булыжником причальных улиц, трамвайных путей, безумного трафика и людей, всё в большей толчее. Идти некуда, цели никакой нет, кроме центра. Судьба, которой я избежал в Палермо, нагнала меня в Александрии. Я наконец-то прорвался через торговые районы и обнаружил площадь прямо у моря. Припарковался я напротив дорогого отеля «Сесиль». Как только я уткнулся передним колесом в бордюр и обернулся, то обнаружил, что из выхлопных труб идет чёрный дым. Я знал, что у меня неприятности, но отказывался об этом думать. Передо мной возник худой мужчина в синей джеллабе10и головном платке.

«Нужно гостиница?» – спросил он. Я ответил утвердительно и проследовал за ним, обойдя «Сесиль», в высокое и старое здание в персидском стиле. Он попросил у меня монетку и опустил её в щель монетоприемника лифта. Лифт неохотно проглотил монетку и загрохотал, поднимаясь наверх. Лифтовые холлы были открыты, и александрийская жизнь раскрывалась этаж за этажом. На верхнем этаже расположился пансион «Нормандия». Я не мог и мечтать о лучшем месте.

Оно было дешевым, чистым, аутентичным, владела им приятная француженка вдова, а управлял от её имени с любовным снисхождением пожилой наемный сотрудник по имени Жорж. Я приметил только двоих гостей, и оба были французы. Одним из них был угловатый мужчина средних лет с красивым, румяным лицом и светлыми волосами с проседью. Он обожал соперничать в разговоре, где тема должна была либо подорвать, либо перещеголять историю предыдущего оратора – что-то вроде словесного мостика. Он рассказывал анекдоты, больше чтобы привести в смятение противоположную сторону и поддержать эту игру, нежели просто для развлечения. Но сводились они все примерно к одному, в чём он был опытный игрок. Однако, его истории о движении сопротивления были для меня в новинку. Он преподавал французский в университете Каира. Вторая гостья, другая французская вдова, была замужем за очень богатым египтянином в эпоху короля Фарука, а ныне на пенсии с весьма скромным доходом. Она тоже рассказывала неторопливые истории о временах каммербандов и трехметровых свадебных тортах, напоминавших о царском Санкт-Петербурге. Да и сама она вполне могла бы оказаться русской княгиней – сухой, прямой, всегда тщательно причесанной и в целом слегка залакированной.

Мадам Меласс, владелица пансиона, сбросила свои комнатные туфли и закинула пухлые ноги в чулках на диван. Вдова уселась под торшером, внимательно разглядывая свои ногти, покрытые карминным лаком и отпуская нервные замечания. Профессор хорошо поставленным голосом руководил действом. Ну а я, полагаю, принес новости с фронта, совсем как юный кавалерийский офицер в увольнительной. Мы составили довольно любопытный квартет.


10 Джеллаба — традиционная берберская одежда, представляющая собой длинный, с остроконечным капюшоном свободный халат с рукавами.