Jupiter’s travels

В Александрии я проделал первый капитальный ремонт двигателя. Оба поршня прихватило в цилиндрах от перегрева, а с собой у меня был только один запасной. По этому поводу я отправил такую телепатическую волну ругательств в Мериден, что у них там у всех уши горели. Возле станции Рамилиес я обнаружил гараж, больше похожий на пещеру, где ожесточенно торговался из-за пяти пиастров, чтобы там поработать со своим мотоциклом. Однако позже я получил много больше этой суммы в виде чая, сигарет, снеков и нормального общения с владельцем мастерской, который едва зарабатывал этим заведением на жизнь.

То, что можно было сделать за три часа, заняло у меня два дня, но каждое моё движение таило в себе опасность. Я уже знал, что в Египте невозможно раздобыть запчасти. Мне нельзя было совершать ошибки. Кольца зажало в канавках поршней и заволокло алюминием от перегрева. Лезвием бритвы я предельно аккуратно освободил уцелевшие кольца и поменял те, что сломались. Казалось, что это всё, что нужно было сделать, и я молился, чтобы так оно и было. Я понятия не имел, почему поршни «прихватило» всего лишь после тысячи миль, и это меня порядком тревожило.

По улицам носились британские мотоциклы, и кое-где в магазинах ещё оставались для них запчасти, но это все были одноцилиндровые Enfield, BSA, AJS допотопных годов. Приятно было видеть, что все эти старые британские байки всё ещё работали спустя двадцать лет или даже больше, и, очевидно, относились к ним с большим уважением. Но всё это выглядело довольно убого. Я понимал, что новые машины не импортировались исключительно из-за экономической политики, и что маленькие японские мопеды гораздо лучше бы подошли местным в бытовых нуждах. Отношение к «британцам» было таким хорошим, что было бы преступно разбазаривать его, тем более что нам было уже нечего предложить взамен.

Доведя «Триумф» до ума, я, изрядно нервничая, начал его тестировать. При появлении первых клубов дыма у меня душа ушла в пятки. Но когда излишки масла прогорели, выхлоп стал чистым и приятным на слух. И только тогда я позволил себе роскошь взглянуть на город.

Час я оттирал руки от смазки в туалетной комнате пансиона «Нормандия». Я залюбовался плиткой, старомодными водопроводными трубами и, так как стоял я у раковины рядом с туалетом, то и унитазом западного дизайна, и тут впервые заметил латунный вентиль, торчащий из стены. Его назначение было неясно, и я повернул вентиль, чтобы посмотреть, что произойдет. В грудь мне ударила струя воды. Инстинктивно я повернул вентиль обратно и стал высматривать виновника шалости, чувствуя, что со мной сыграли грубую шутку. Не сразу я заметил тоненькую медную трубку, смотрящую на меня прямо из унитаза. Я поначалу даже не поверил, что дело в ней, и пришлось немного поиграть, чтобы убедиться. Но даже эта утонченная новинка восточной гигиены не изменила моих взглядов, так что я продолжал оставлять свой бумажный след на челе Африки.

Самым очевидным местом, куда можно пойти из «Нормандии», была набережная – всего в ста метрах. Я прогуливался по променаду в льняной куртке и белых брюках, камеры нарочито оттягивали мне шею, и ради эксперимента я поднял телевик на маяк. В первую секунду я ещё что-то искал, чтобы снять, а уже во вторую был окружен. Чья-то рука схватила меня за плечо, кто-то истерично голосил мне прямо в ухо. Люди толпились вокруг меня. Казалось, что они появляются ниоткуда, из трещин в асфальте. Человек, который стиснул моё плечо, был существенно меня ниже. На нём была грязная коричневая феска и джемпер поверх футболки – всегда считал, что это дурновкусица. Лицо его перекосило от ненависти, вены и жилы выступили и пульсировали.