Jupiter’s travels

Очарованный и одолеваемый полчищами долгоносиков, я стоял перед разложенной высушенной фасолью, когда на моё плечо опустилась рука. Я обернулся и увидел мужчину в неопрятном синем костюме с траурной повязкой на рукаве. Он показал жестами «документы», и я вынужден был проглотить свое раздражение, потому что оставил их в куртке. Он передал меня другому человеку, одетому похожим образом, но ещё более небритому и гнусному. Оба они были резки в выражениях – я уже видал это у полиции Туниса. Они усадили меня на стул перед каким-то кафе. Начала собираться толпа зевак, бормочущая: «Йехуди». Владелец кафе вышел с ведром воды и окатил их. Они бросились врассыпную, но вернулись, сжимаясь вокруг всё сильнее. Затем «командир» решил отвести меня в свой офис – в конуру, спрятанную под лестницей в доме напротив, площадью восемь квадратных метров без окон, оклеенную плакатами с фотографиями разыскиваемых преступников. Вроде тех мест, где обычно избивают героев второсортных фильмов. Я впервые начал немного дергаться. В оба своих ареста я сам себя удивлял тем, насколько спокойным и бесстрастным я оставался, и мне интересно было узнать, насколько обезоруживающим было моё поведение перед лицом потенциального насилия. Но сейчас я сидел спиной к стене, лицом к двери – так, что отдельные зеваки могли глазеть на настоящего израильского шпиона. И я был уже не так уверен в своей тактике. Я видел, что пожарный рукав протянут по всему коридору на улицу, где орава уже, несомненно, превратилась в толпу, и думал, насколько я беспомощен и насколько лучше было бы остаться с моряками. Но потом «командир» принес мне чашку кофе, и время быть избитым, по всей видимости, миновало.

Как бы то ни было, дело затянулось до вечера. Сначала меня отвезли в полицейский главк, откуда доставили в «Нормандию» за документами, потом снова в полицию, и только тогда меня отпустили. Ожидание было долгим, но без безобразий. Я разузнал количество полицейских и отношения между ними, но два ареста за час убедили меня в том, что третий раз может оказаться последним. Я выкатил мотоцикл и отправился к старому летнему дворцу короля Фаруха – Монтазе, чтобы поехидничать над его вульгарностью, восхититься прохладным освещением внутри и быть, наконец, сраженным душевыми кабинами в ванных комнатах, которые работали примерно, как современные посудомоечные машины и, несомненно, приобретались в «Харродс».

Вести с войны были неважные. На 101 километре, где противники обсуждали прекращение огня, назревало напряжение. Я решил поторапливаться в Каир и Судан. Я уже предполагал, что мне откажут в разрешении на проезд в Асуан. По дороге к нему, как мне сказали, была большая концентрация военных, расставленные радары и аэродромы. И если единственным способом проехать на юг был поезд, то чем раньше я на него сяду – тем лучше.

Я в последний раз пообедал в «Нормандии», омытой на берегах времени, с тремя изгнанниками из лучших дней.  Говоря по-французски – это был принятый в отеле язык – профессор развлекал дам описанием моих эскапад.

«Ежу понятно, что то, что наш друг учудил вчера утром, должно было спровоцировать случившееся. Когда его фотоаппараты и модный костюм не сработали, он взобрался на пьедестал и направил свой «телевик» в залив, на русскую подводную лодку. Но, как бы то ни было, его арест флотскими был разочарующе цивилизованным и даже с извинениями. Так что он переоделся в израильский свитер, нарочно выложил документы и отправился в самый мрачный район из всех возможных, где изо всех сил старался вести себя как шпион. Ну, а на тот случай, если и этого мало, он убедился в народном недружелюбии, когда пристал к торговцу фасолью, зараженной жучками, и заявил: «А у нас в Тель-Авиве это запрещено законом!»».

Все, конечно, хохотали, но и рациональное зерно в этом было.

Под конец обеда, когда я уже собирался уходить, французу принесли телеграмму. Он открыл телеграмму, глубоко вздохнул и уставился на неё.

«У меня сын умер, – сказал он. – Я знал».