Jupiter’s travels

На открытой площадке была установлена трибуна с лампой. Мальчики, все в белом, сидели на земле огромным кругом, за ними стеной стояла бархатная ночь.

Старший переводил мой несложный рассказ на арабский язык. Ребята слушали и смеялись в нужных местах. Затем пошли вопросы.

«Как часто ты пишешь своей матери?»

«Ты всегда носишь эти ботинки?»

«Откуда деньги?»

И другие резонные вопросы, наподобие этих.

Обстановка была потрясающе красивой, всё это походило на театральное мероприятие, и я довольно увлекся, но дети и их практичные вопросы снова возвращали меня на землю.

На следующий день я взял свою пятигаллонную канистру и пошёл за три мили в Сидон, через рисовые поля и сквозь колючие кустарники. Районный комиссар принял меня с интересом и обналичил мой дорожный чек. По его словам, у него было горючее, но только чтобы самому добраться до Кассалы. Мне должно было сильно повезти, чтобы найти кого-нибудь здесь с бензином, потому как все машины, проходящие мимо, были дизельными.

Постепенно я осознал суровую правду: мне нужно вернуться в Атбару за бензином. Вероятно, в тот вечер из Кассалы должен был приехать автобус. Он останавливался на площади.

Меня отвели в начальную школу в Сидоне и оставил там на попечении пылкого директора по имени Мустафа, который изо всех сил стал стараться обратить меня в ислам, развлекаясь этим в течение всего дня. Вечером он приставил меня к другому человеку, который также направлялся в Атбару. Мы сели пить чай вместе, а затем, уходя, Мустафа сказал: «Он богатый торговец. Он позаботится о тебе».

Я с интересом разглядывал торговца, но моё любопытство оставалось незамеченным. Его лицо было неподвижным и не подавало признаков жизни, словно тень. Ему могло быть от двадцати пяти до сорока пяти лет, хотя в его статусе узнавался возраст. Его улыбка показывала два ряда превосходных белых зубов и ничего более. Его тело, вероятно, хорошо откормленное, было скрыто складками дорогого белого халата, а голову покрывал огромный тюрбан. Он не говорил по-английски, выражение его лица было таким же сдержанным, как и вежливым.

Площадь Сидона оказалась просто куском пустыни. Вдоль одной стороны находился ряд низких строений из глины, с густо инкрустированными крышами, спускающимися на площадь и опирающимися на колонны, чтобы создавать затененный проход. Крыши, стены и колонны сливались воедино, и весь ряд выглядит так, как если бы он был сделан из одного куска глины гигантской рукой.

В одном конце ряда была чайная, и мы ждали там, пока не завечерело и жара не спала. Жизнь на площади угасла, пока не остался только владелец чайной и ещё один мужчина. В магазине горела керосинка, и я наблюдал за ними через её густое желтое пламя. Мужчины говорили с длинными паузами. Изредка, смачно харкая на пол.

Здания через площадь растворились в темноте. Ночь поглотила всё, кроме маленького оазиса жизни у чайной. Вскоре даже магазин закрылся. Мы с торговцем лежали на мягком сухом песке – единственные два смертных, оставшиеся во вселенной.

Мы старались время от времени разговаривать друг с другом. У меня был небольшой Арабский словарь, достаточный, чтобы примерно предложить тему разговора, которую я хотел обсудить, но не более. Мой собеседник знал немного слов по-итальянски. Но, по большей части, мы лежали в тишине, и, закурив, я погрузился в свои мысли. Лежа на спине и глядя на звезды, я уже почти заснул, когда мягкий, осторожный голос спросил: