Jupiter’s travels

Новый день – новые и проблемы. Дорога пошла на подъем, короткими крутыми серпантинами. На поворотах гравийка была каменистой, всюду валялись большие булыжники, отколовшиеся от скалы. И по этой дороге ездило что-то огромное. Оно превратило камень в мелкий розовый тальк, похожий на пудру для лица, которая отражала солнечные лучи и слепила, стирая очертания окружающих предметов. Камней я не видел, пока в них не врезался, а поскольку чтобы перескочить через булыжник, требовалась некоторая скорость и импульс, я прыгал с одной стороны колеи на другую, надеясь найти приемлемый путь. Дважды я падал, распластавшись поперек дороги, и здесь это было ещё хуже, потому что камнями отрывало кофры и мяло трубы. Однажды я застрял ногой под задним колесом. Ремешок на ботинке зацепился за ось, и я не мог пошевелиться, лежа под мотоциклом. Пока я лежал, набираясь сил, чтобы встать, вспомнил, как продавец в магазине в Лондоне мне сказал, что сапоги эти очень плотно сидят на ноге, а если слетают, только когда уже больше не понадобятся…

Как выживали колеса от всех этих ударов? Почему не было пробоев? Хотя я так устал, что любой прокол мог прикончить меня. Почему «Триумф» просто ещё не умер? Ему ведь не нужно всё это, в отличие от меня. Он весь протестовал и сотрясался. На одном крутом подъеме двигатель почти погиб, но после отдыха снова заработал. Я ненавидел думать о том, что происходило в цилиндрах. Впереди был ещё такой долгий путь.

Утро прохолодило в борьбе с короткими таймаутами. Вокруг появились деревья, и окрестности стали больше радовать глаз. Горное королевство Эфиопия, должно быть, уже было рядом.

Местечко на суданской стороне границы называлось Галабат. Я увидел нескольких мужчин в форме, стоящих снаружи здания и подъехал к ним. Они оказались солдатами и пригласили меня отобедать с ними. Мы сели на корточки на земле возле гарнизона перед большой миской, и принялись есть собирая руками еду с помощью киссеры. Вся та же обыденная вежливость и любезность, символы взаимного уважения.

Я оставлял Аравийский полуостров позади и уже подозревая, насколько буду скучать по нему, и, в частности, по Судану.

Глубокий сухой каньон разделял две страны. Суданский сотрудник таможни оставался учтив и помогал мне, несмотря на потерянные документы. В его офисе царила аккуратность и рациональность, двор был опрятен и чист. Сам он был выбрит и в свежевыстиранной галабии. Об этом я вспоминал, спускаясь в узкое глубокое ущелье и поднимаясь по его другой стороне в Метему.

Я увидел шокирующие различия. Меня встречал переполненный трущобный городок, небритые солдаты, отсутствующие служащие, грязь, ветхость и коррупция. Солдаты проверили меня на взрывчатку. Было три часа дня, но, как они сказали, таможня откроется не раньше завтрашнего утра. Я поехал вверх по дороге, подыскать себе ночлег. Каждая хижина являлась отелем, или она, как минимум, претендовала на это, повесив значок на синем или пурпурном фоне. «Лучший отель в городе» – это квадратная комната под жестяной крышей с кривыми глинобитными стенами и земляным полом. Но не это повергло меня в настоящее удивление.

Женщина, довольно симпатичная, в простом хлопковом платье чуть ниже колен и с фривольным вырезом подошла ко мне, смотря прямо в глаза, и пожала мне руку. Это было неожиданно, как поцелуй. Я уже забыл, когда прикасался к женщине.

Она выделила мне маленькую комнату сзади. Изменения в культуре были настолько глобальны для меня, что я бы не рискнул стоять где-либо здесь лагерем. Метема хранила истинный дух приграничного города, этот привкус беззакония с примесью насилия.

Я кое-что разузнал об Эфиопии, ещё путешествуя по Судану. Проститутки в Атбаре были родом из Асмэры, они делали хороший бизнес там. Время от времени полиция собирала их и отправляла через границу на грузовике, но ходила история, что девочки подкупали собой полицию, прежде чем успевали добраться до дома.

Там, где исламские женщины были настолько скрыты и подавлены, что образовывали практически подпольное сообщество, девы этого древнейшего христианского царства стали бесстыдно доступны, не защищены и эксплуатировались в противоположной крайности.