Jupiter’s travels

В следующий особо крутой подъем я ехал так быстро, как только мог. Добравшись до вершины, всё время подпрыгивая, как бешеный мячик, я обнаружил, что потерял один кофр внизу. Видно его сверху не было. Когда я стал спускаться, то услышал приближающийся звук большого двигателя. Еще ниже показался тот монстр, который делал эту дорогу такой плохой. Двадцати тонный грузовик «Фиат» с десятью передачами полз в гору на первой. Он занимал каждый дюйм проезжей части своими шестнадцатью огромными колесами. Водитель показал на левую сторону, затем остановился. Мой кофр он вез с собой. Забравшись в кабину, я поехал обратно наверх, очень благодарный водителю грузовика за его честность.

Потребовалось некоторое время, чтобы починить кофр, используя большие куски жести в качестве усилителя там, где оторвало стекловолокно.

Я продолжал валяться, упал дважды за минуту или две. Вывихнутое плечо пыталось выскочить раз за разом, когда колесо натыкалось на камень. Подъемы давались с большим трудом. Вверх и вниз, и снова вверх, и снова вниз. Всегда впереди был новый подъем, пока дорога карабкалась по нечетким отрогам высокого и массивного плато. Однажды окрестные мальчишки увидели, как я медленно поднимался в пыли. Они кинулись прочь, чтобы снова появиться с чайником холодной ключевой воды и дать мне напиться. В другой раз, два мальчугана в лохмотьях и с продолговатыми тыквами на поясе, побросали свое стадо и подбежали ко мне. Один из них принес флейту и протянул её мне, но мой мозг, слишком перегретый жарой и переполненный усилиями, не понял, чего от него хотят. Я отдал назад дудочку, и мальчик заиграл музыкальный эквивалент горного потока. Его ловкость поражала. Он издавал ноты со скоростью и уверенностью абсолютного виртуоза, создавая не один поток мелодий, а целый каскад звуков в нескольких тональностях одновременно. Я окунулся в его музыку, зная, что больше никогда не услышу ничего подобного. Когда он закончил, я попытался выразить свою признательность. У нас не было ни одного общего слова, и, по глупости и скупости своей, я не счел уместным вознаградить такой подарок деньгами. Так что, этот малый стал очередной жертвой моего идеализма. Без сомнения, доллар подошёл бы ему лучше, чем мои высокие чувства.

Тем не менее, его музыка явилась символом того, что моё испытание почти позади. Возвышающийся в одиночестве каменный палец стоял справа от дороги. За ним я сделал ещё рывок в последний подъем и, наконец, свободно покатился по плато.

Челга, последняя деревня, примерно в пятидесяти милях до основного шоссе. В горных селениях дома и люди ютились теснее, и я видел хитрость и подозрительность в их худых морщинистых лицах.

 В отеле была еда. Еда – это инджераи ват, как разновидность суданских блюд. Хлеб (инджера) был другой. Он был похож на блин или, вернее, на огромный плоский мягкий кислый кекс, покрывающий весь круглый оловянный поднос. Под ним находилась небольшая миска с рубленой бараниной в остром соусе (ват).

В дальнем конце комнаты за столом собралась группа мужчин в западных деловых костюмах из темной камвольной шерсти. Чернокожие, но при этом с вычурными европейскими повадками. Некоторые из них носили темные очки. По их благосостоянию, по тому, как владелец отеля лебезил перед ними, по их притворной беспечности и небрежным взглядам, которые они бросали на меня и остальных, я понял, что это какая-то властная элита. Через некоторое время владелец отеля попросил у меня паспорт. Он передал его послушно одному из мужчин, который посмотрел небрежно, усмехнулся другим и передал паспорт назад. На ум приходило только одно – бандиты. Когда они ушли, бородатый мужчина справа от меня вдруг заговорил.

«Этот человек – генерал полиции, – сказал бородач на хорошем английском. – Я должен помалкивать, пока они рядом, но вы увидите, что есть и много таких, которые готовы дать им пинка под зад. Эфиопия похожа на Францию до революции».