Jupiter’s travels

«Что в этой сумке? Покажи мне. Я не поверю, что ты не держишь там оружие. Записная книжка? Какие там записи? Дай мне посмотреть, что ты пишешь о нас».

Я отказался. Не из-за того, что там написано, а потому, что сейчас я боялся потерять свои записи в потоке пива или рвоты. Лихорадочная сцена усугублялась моими попытками, вопреки усталости, сохранить «доброе лицо». Четверо крестьян пялились безучастно, и угрюмая женщина вызвала прислугу, чтобы разобралась с этими тремя нахальными следователями, чьи благие намерения оказались бессильны против волны накопленного внутри гнева и разочарования. Всё это было довольно подходящей моделью Эфиопии, по крайней мере, так мне показалось с дороги.

Еда подоспела, и с ней надежда на некоторое облегчение. Мне всё ещё требовались усилия, чтобы не допустить попадания слишком большого количества африканских слюней в свою тарелку, хотя, большая их часть стекала по его рукам, когда мой чёрный сосед подхватывал баранину кусками инджеры и совал её себе в рот. Затем я в ужасе увидел, как его рука с капающими с неё слюнями направляется прямо к моему рту. Он отчаянно старался достучаться до меня, но я увиливал и уклонялся, как Мухаммед Али, и тот вынужден был сдаться.

Двое других оказались сильно удивлены.

«В нашей стране существует традиция гостеприимства, когда ты можешь показать свою любовь, положив еду в рот гостя».

Это, подумал я с отвращением, определяет их вполне точно. Где ещё жест дружбы мог бы стать таким отталкивающим актом агрессии. Здесь, в Эфиопии, я всё-таки позволил себе роскошь обобщения, описав их для себя в двух словах.

«Fucked up!»

На юге Эфиопии стало лучше. Дороги снова ужасны, но люди помягче и не настолько параноидальны.

Всегда ли так будет, что лучше держаться подальше от основных шоссе?

Последний отрезок до границы с Кенией отчасти был руслом реки. Я увидел несколько впечатляющих термитников, красных и белых. Белые, разбросанные по всему редколесному ландшафту, они были похожи на уличную выставку статуй Генри Мура. Неизбежно я подумал о жене Лота и соляных столбах.

Эфиопская сущность могла быть гнусной, но пейзажи горных плато оставались всё также великолепны. Теперь я снова спускался в Восточноафриканскую рифтовую долину к пустынным землям Кении и Сомали.

 Мояле – пограничный город. Сегодня канун Нового года, а я всё ещё на эфиопской стороне, но дорожный инженер оказался в ведении правительства Кении, и мы вместе с ним перешли границу для празднования.

Иной мир. В почти английском пабе, где наливали Tusker и Stout, и я изо всех сил пытался поймать взгляд бармена. Районный комиссар – высокий, стильный африканец из племени кикуйюпо имени Уильям, рассказал мне две вещи, представляющие особый интерес. Во-первых, туризм – это единственное, что спасет африканскую дикую природу, поскольку сами африканцы не видят никаких преимуществ в сохранении исчезающих видов, если не зарабатывают деньги на сентиментальных иностранцах. Во-вторых, африканцы не признавали хиппи. Когда африканец видит пятерых косматых американцев, пьющих колу из одной бутылки, он уверен, что у них всех есть отцы-миллионеры в Милуоки, и считает, что его обманывают.