Jupiter’s travels

Можно было взять пива или пунша. Я полагаю, что для клиентов классом повыше были виски и джин, а может быть, что и получше.

В дальнем конце двора меня поразила ещё одна особенность. Это был писсуар для мужчин, под собственной жестяной крышей, интригующе чистый, с древесным углем в цементном желобе. Комнаты гостей располагались в дальнем конце двора. Это были ряды помещений из гофрированного железа на деревянной раме с твердым грунтовым полами. В моей комнате был коврик, кровать, простыня и матрас, всё ещё в защитной пластиковой упаковке, а также маленький стол с кувшином и тазом, и, кажется, было даже зеркало. Всё продумано, и я считал, что всё вполне на высоте. Металлические стены снаружи были выкрашены в серебристый цвет, украшая двор и радуя выпивох.

Серебряная краска мягко мерцала в свете лампы, когда все мы снова собрались во второй вечер: Пол, Пий, Самсон и я. Пол был одет в белую рубашку и смешную маленькую фетровую шляпу с загнутыми полями. Самсон носил чёрные брюки и полуночно-синюю рубашку с матерчатыми пуговицами. Он был самым темным из трех, и с наступлением ночи совсем растворился в черноте. Пий, как обычно, щеголял в цветастой рубашке, а его широкое, похожее на тыкву лицо ярко блестело.

Пол и Самсон оба работали до заката, и их угнетали мысли о человеческом рабстве.

«Трудоустройство действительно беспокоит», – сказал Самсон. Он качнулся на стуле и подвинулся к жестяному столу.

«О, это и вправду беспокоит», – поддакнул Пол, кивнув своей яркой шляпой, и повернулся ко мне, чтобы объяснить.

«Видишь ли, этот парень несвободен. Он ходит по городу даже после того, как его обязанности закончены, и кто-то может прийти в любое время, сказав, что его присутствие крайне необходимо, если, скажем, где-то совершено преступление, или это может быть фатальный несчастный случай, да вообще что угодно».

Предполагалось, что сам Пол должен дежурить на своем посту на перекрестке Кибвези с семи утра до семи вечера каждый день, включая воскресенье.

«Вы и сами видели, что я должен был покинуть нашу компанию на два часа вчера вечером. Мне нужно было уйти, правильно? Придет, например, машина с продуктами в столовую – мне нужно идти на разгрузку. Это может произойти в любое время…, но я не знаю, будет ли у меня завтра работа».

Он говорил ни злобно, ни жалобно. В печальных тонах он описал лишь потерю покоя. Ответственность и чувство вины поглощали их жизни, принося только растущую неопределенность.

В тридцати милях вверх по дороге к Найроби находилась шамба Пола – участок земли, где жили его жена и дети. Примерно раз в месяц ему удавалось побывать там.

«Всё что мне нужно, – продолжал он, – это тысяча пятьсот шиллингов. Тогда я смог бы построить резервуар для воды на своей ферме и выращивать много всего».

Двести долларов, подумал я. В тот момент в моём бумажнике было в пять раз больше. Как двести долларов могли повлиять на моё будущее? Завтра я могу всё это потерять, а сегодня вечером это может изменить жизнь человека. Я чувствовал, что во мне растет противоречие, но показывать это было нельзя.

Тогда что ты будешь делать завтра, спросил я себя, когда встретишь кого-то, кому это может спасти жизнь? Либо ты держишь всё, либо всё отдаешь. Разве не так? Как ты можешь надеяться путешествовать филантропом? Я решил, что позже подумаю об этом подробнее. В глубине моей души поселилось сомнение, что всё было именно так, как сказал Пол.

Было что-то трогательное и символичное в этом трио: маленький африканец, батрачащий за честную копейку, с мускулистыми силами правопорядка по одну сторону и с сытой властью финансов по другую. Кого на самом деле защищал Самсон, а кого пытался обмануть Пий?