Jupiter’s travels

Я её так больше никогда и не увидел. Пытаясь разыскать её наутро, я впал в растерянность и совершенно не знал, что делать. Я был очень увлечен ею, но я знал, что должен ехать, и суетиться казалось глупо и сентиментально. Она не спросила меня ни о чём, даже не намекала. Я хотел дать ей что-то, но у меня ничего не оказалось, кроме денег. В конце концов я просто вывернул карманы и высыпал всё, что в них было, на стол. Нашлось семь шиллингов и нескольких пенсов. Мне бы хотелось, чтобы это не было так похоже на оплату, но так никогда не получалось, и, недовольный собой, я покинул отель.

Я почувствовал себя глупо из-за того, что боялся выглядеть как все, я-то просто хотел найти её и обнять. «Как же я из себя узлы вяжу», – с грустью подумалось мне.

По дороге в Момбасу я увидел своих первых диких слонов. Их было с десяток, совершенно неподвижно столпившихся под деревом в трехстах ярдах. Дерево было баобабом, и его гладкий толстый ствол возвышался над животными, прежде чем резко сузиться и разойтись широким веером ветвей. Баобаб ещё называли бутылочным деревом; его молодые листья использовали для супа, а из плодов делали напиток.

Я остановился и долгое время молча наблюдал за слонами. Сердце прыгало от избытка чувств, и не совсем было понятно, почему же происходящее так глубоко меня волновало. Хотя слоны стояли далеко, здесь, в травянистой саванне с кое-где торчащими деревьями, ничто не мешало мне наблюдать за ними.

Вид этих слонов тронул меня тоской, которая, казалось, тянулась за мной всегда и повсюду. Я даже смог представить, что снова вижу что-то, что когда-то смотрело на меня сквозь далекий атавистический глаз.

Слоны были коричневые – тогда я не ставил под сомнение их цвет. Это казалось совершенно правильным, что идеально соответствовало моему представлению, и только потом я вспомнил, что слоны должны были быть серыми. Очевидно, они припудривали себя пылью. Слоны жались друг к другу, создавая удивительно гармоничную, гладкую и цельную форму, наложенную на скопление кривых, ещё более живых в своей совершенной неподвижности.

Слоны под баобабом – заурядное зрелище на этой земле миллионы лет, а я ждал всю свою жизнь и ехал так далеко, чтобы это увидеть.

Дорога была несложной и пустой. Было время понаблюдать за страной, по земле которой я ехал. Я видел больше жирафов. Затем на заброшенной заправке, видимо, обитало племя бабуинов. Я снова остановился, чтобы рассмотреть их получше. Матери кормили детей, старшие шумно играли, отцы сохраняли свою невозмутимость. Они не замечали меня, им было совершенно всё равно.

«Разве они не должны быть злобными? Что бы я сделал, если бы они набросились на меня?»

Дорога опустилась до уровня моря. Над головой сгустились тучи, и я принес в Момбасу первый в этом сезоне дождь – несколько жирных капель в пыли.

В центре города я остановился. Позади тут же нарисовался открытый «Мини» с кисточками на откидном верхе. Водителем был датчанин по имени Кай, преподающий в политехникуме. Мы зашли в отель «Кастел» на обед – кутеж из семи блюд за четырнадцать шиллингов с достаточным количеством закусок, чтобы сделать остальные шесть блюд уже ненужными.

После этого я снял дешевую комнату в «Джимис». Все говорили: как жарко, но я первые два дня этого не чувствовал. А потом вдруг действительно стало жарко, и я ходил весь липкий.

Кай отвез меня в Sunshine Club на улице Килиндини. Как только я пришёл в себя, меня бросило в дрожь: я знал, почему я никогда не ходил в западные ночные клубы. Но у этого места было то, чего клубы Лондона и Нью-Йорка никогда не могли себе позволить в рамках закона, сколько бы они ни тратились на суррогаты. В Sunshine кипела жизнь. Похотливая, распущенная, гадкая, декадентская жизнь. Это было большое, суматошное место, полное людей и счастливого шума. Была сцена и группа, лабавшая в полный газ за плечами солиста. Пол, столы и длинный полированный бар – всё было под одной высокой крышей, а в конце помещения происходило то, что так просто не увидишь. В этом месте была глубинная интрига с налетом опасности.