Jupiter’s travels

Таможенник на кенийской стороне усилил мои подозрения, подробно расспросив меня о моём путешествии, моих планах, моих взглядах на Кению и об изменениях в Британии после того, как она потеряла свои колонии. Это почти наверняка было простое безобидное любопытство, но, тем не менее, оно было похоже на обходительный политический отбор. Врать мне было нельзя, приходилось умело дозировать правду, пока они не отпустили меня.

С другой стороны границы меня поджидал учительского вида малый в легком камвольном костюме и очках. Я с облегчением обнаружил, что его интересовали только мои деньги. Он попросил предъявить дорожные чеки, которые должны были быть записаны в валютной декларации. Затем он предложил, тут же обменять остатки кенийской валюты. «Нет необходимости записывать это в декларацию, – сказал он, – несомненно, вы сразу их потратите».

Очевидно, он планировал сам поменять мне деньги по курсу чёрного рынка, и, поскольку их оставалось немного, это сошло ему с рук, а я оставил себе лишь несколько монет. Пока мы занимались этими делами, пошёл сильный дождь.

Я стоял под карнизом хижины, скорбно глядя на дорогу, которая превращалась в жижу. Вода не уходила, дорога стала скользкой и опасной, собственно, как любая красная грязь. Меня вдруг осенило, что я перемещался в зону муссонов и что на протяжении нескольких тысяч миль мне придется ехать под дождем. Я понятия не имел, сколько из этих тысяч пройдет по бездорожью, но перспектива была пугающей. У меня практически не было опыта езды по грязи, и это был не лучший день, чтобы учиться.

А ещё у меня не было бензина. Заправка, помеченная на моей карте в Лунга-Лунга, была закрыта. Пока я ждал, не зная, что делать, двое высоких и одетых в дорогую одежду африканцев, направлявшихся в Кению, вышли из седана Мерседеса, и я просил у них литр-два бензина, чтобы добраться до Танги.

«Для начала, вам бы лучше подождать и посмотреть, пропустят ли они нас, – сказал один из них. – Если нет, забирайте тогда весь бензин с машиной в придачу». Но они договорились о своем проезде, и я получил свой литр, невольно сожалея что переплатил.

Дорога вернулась к побережью и теперь бежала по светло-красной песчаной земле. Полотно было с откосами и бровками, отводящими паводковую воду. Вдоль дороги всё было вытоптано пасущимися козами. Среди деревьев и пальм стояли хижины, покрытые кокосовыми листьями, но из них никто не выходил. А те, кого я увидел, глядели мрачно и угрюмо. Хотя я чувствовал себя лучше, чем ожидал, свинцовое серое небо и угрюмые люди вернули меня к прежнему тягостному настроению. По обочине шёл человек, покачивая  пангой32. Он выглядел несчастным и враждебным. Когда я поравнялся с ним, стальное лезвие длиной два фута, острое как бритва, дало свое начало. Я тут же представил себе ущерб, который мог нанести один страшный удар этим оружием. Он может отрубить мне ногу, подумал я.

Мысленно я уже возился с бинтами, ехал на мотоцикле с одной ногой. Передо мной вспыхнуло изображение мотоциклиста с бледным лицом, ковыляющего до больницы и падающего у входа. «Мы никогда не узнаем, сколько он так проехал», – сказал хирург. Медсестра стянула ботинок, обнажая сырую культю: «Он умер, не приходя в сознание».

Это абсурд, подумал я. Панга отсекла бы мне ногу вместе с ботинком…

С ужасом я осознавал происходящее в моей голове. Какая нелепость –  ехать по дебрям Африки, погруженный в эти жуткие фантазии. Что на свете вдохновило меня сочинить такое? Предупреждать и предвосхищать трудности было одно, но раскручивать больные фантазии с отрубанием собственной ноги, казалось немыслимым.


32Панга — большой нож родом из Восточной и Южной Африки с длинным, расширяющимся к кончику лезвием (длина от 40 до 50 см) с закруглением приподнимающейся к обуху режущей кромки у острия или резким (почти под прямым углом) спуском линии обуха к режущей кромке.